И в этом жутком сравнении родилось новое страшное прозрение. Мы с Иданом, словно два калеки, лишённые ног и глаз, которые вдруг поняли, что вместе они могут идти и смотреть в одну сторону. Ужасная, нелепая, но единственная возможность двигаться дальше.
Глава 3
Под утро сознание вернулось ко мне медленно и неохотно, словно разум мой всплывал со дна глубокого, илистого озера. Я открыла глаза. К сожалению, всё произошедшее не было дурным сном, и тяжёлое, свинцовое небо над головой стало тому доказательством.
Голод проснулся следом за мной. Живот предательски запел, стоило мне открыть глаза. Я приподнялась на локте, прикрывая урчащий живот другой рукой. Напротив, у почерневшего круга костра, всё так же сидел Идан. Всё та же поза – спина плотно прижата к дереву, колени подтянуты к себе, а взгляд прикован к остывшей золе. Впервые в утреннем свете я разглядела его лицо достаточно чётко, чтобы уловить каждую новую деталь. Тёмные волосы, доходившие до плеч, лёгкая щетина и невероятно выразительные глаза, от взгляда в которые любая девушка в Городках точно бы ушла, раскрасневшись.
Но сейчас в этих глазах не было ничего, что могло бы вызвать румянец. В них читалось выжженное пространство. Он и правда не спал всю ночь. «Бессонник» наложил на его черты отпечаток не усталости, а изношенности как на старый, туго натянутый ремень. Казалось, стоит ему моргнуть – и он развалится на части от напряжения.
Я пошевелилась, и скрип веток подо мной заставил мостника слегка вздрогнуть. Голова его повернулась на меня с такой скоростью, словно кто-то дёрнул тряпичную куклу. На мгновение на лице парня вспыхнула чистая, неодушевлённая опасность – реакция зверя, застигнутого врасплох. Затем сознание вернулось, затопив зрачки знакомой мне холодной ясностью.
- Проснулась, - голос Идана прозвучал хрипло, будто ржавый механизм, который тронули с места. – и уже песни запеваешь. – Он кивнул в сторону моего живота, и в уголке рта дрогнуло что-то, слишком усталое, чтобы быть усмешкой.
Я не стала оправдываться. Голод был самым честным из того, что во мне оставалось. Я лишь глядела на него. На этого мостника, который теперь был не ночным исповедником с горящими глазами, а кем-то другим – закрытым, стёртым как монета, которой слишком долго пользовались. Он словно старался избегать моего взгляда по утру: поправлял рукава рубахи, делал вид, что проверяет содержимое полупустой сумки – любое движение, лишь бы не поймать мой взгляд. Это был стыд? Не своих слов, а той хрупкой веры, что прорвалась сквозь привычную броню цинизма.
Он порылся в сумке глубже, его лицо оставалось непроницаемым. Потом рука вынырнула, сжимая в кулаке что-то маленькое и тёмное. Не глядя, он протянул это мне через пепелище.
- На. Пожуй. – это был сухарь. Грубый, почти каменный. Совсем не такой, какой пёк Тихон по утрам у мельницы.
Я взяла сухарь. Мои пальцы сомкнулись на его шершавой поверхности. И жест этот был одновременно прост и невероятен. По всем законам Околья, рука мостника должна была быть пустой или сжимать нож. Но она сжимала хлеб. Передавала его мне.
- Благодарю… - выдохнула я, и слово это прозвучало совсем неестественно.
- Не благодари. Мне тебя на себе тащить не хочется. Ешь и вставай. К закату гляди уже на месте будем.
Он повернулся, давая мне закончить с этим актом милосердия наедине. Хлеб казался настолько твёрдым, что порой мне приходилось откалывать его краем зуба, и я чувствовала, как крошки его оседают в пустоте под рёбрами, ничуть не утоляя голод. Лишь подчёркивая его ещё сильнее.
Мы двинулись в путь. Теперь это не походило на вчерашнее бегство. Не было паники, не было криков за спиной. Только методичная работа двух пар ног. Парень шёл впереди, выбирая путь не тропами, а по каким-то ему одному ведомым путям. Он то смотрел на сломанные ветви деревьев, то прислушивался к тому, с какой стороны щебетали птицы. Я же послушно плелась позади, стараясь не отставать от спутника.
В какой-то момент воздух вокруг будто стал гуще. Запах сырой земли сменился на что-то металлическое и холодное. Свет, пробивавшийся через кроны, казался серым, лишённым теней. Даже звуки вокруг стали тише, будто их накрыли чем-то тяжелым.
Идан внезапно остановился, подняв руку. Я едва успела остановиться, чуть не уткнувшись носом в локоть парня. Он стоял неподвижно, будто слушая то, что моему уху было не суждено никогда услышать. Потом медленно, почти не поворачивая головы, кивнул левее нашей тропки.
- видишь просеку? – шёпот парня едва был слышен, но даже так прорезал глухую тишину острым ножом. Я присмотрелась. Между стволами елей угадывалась прямая, неестественно ровная полоса, проросшая чахлой травой. Ни один живой куст не смел перешагнуть её черту. Полоса уходила в самое сердце тумана Старых Дорог.