* * *
1.
Ляжешь, а постель — шинель сырая,
Явь уйдет, смешав цвета и звуки.
Снова, снова над передним краем
Мать к тебе протягивает руки.
Вот и голос материнский слышишь.
Как она сюда нашла дорогу?
Улыбается. Все ближе, ближе,
И… тебя разбудит крик: — Тревога!..
2.
Если б не было зол на солдатском пути,
Разве б я кому рассказал,
Как на вражеском трупе ворон сидит
И выклевывает глаза;
Как при виде картины той,
Жуткой радостью полнится грудь,
И я труп обхожу стороной,
Чтобы ворона не спугнуть.
3.
Под своим и под чужим огнем,
Где войной изрыта вся земля,
Мы сошлись — лицом к лицу — вдвоем
Биться смертным боем: враг и я…
Если б все не вьявь, не на войне,
Если б это снилось мне во сне,
Я врага не смял бы сгоряча,
Я проснулся б, в ужасе крича.
4.
Вновь в Россию, к родимым гнездовьям
Птиц влечет незабытый уют.
Пусть земля обгорела,
С любовью
Снова тысячи гнезд понавьют.
Провожаем глазами пернатых,
И зовет нас военный закон:
Если враг еще жив, то солдату
Вить гнездо по соседству с врагом.
5.
Меня подстрелила «кукушка» —
Засевший фашист на суку.
И больно мне слышать с опушки
Любимое с детства «ку — ку».
К винтовке бы вмиг приложиться,
За все рассчитаться сполна!..
О Боже! При чем эта птица?
Ее‑то какая вина?..
1944 г.
Действующая армия.
Ленинградский фронт.
* * *
И какие ж красавицы
На Руси росли!
Косы толстенные, в руку,
Почти до пят.
Ноги, не знавшие обуви,
От росы красны.
Ситцы — излюбленный их наряд.
В праздности ни единого дня.
Все‑то умели:
Ткать, молотить и коня взнуздать.
Шли к роднику
Не с одним ведром, а с двумя,
Чтоб не страдала
Девичья стать
Им бы счастья…
И за какую вину
По их судьбам прошлась
Громыхающая беда?
Проводили ненаглядных
Суженых на войну:
Кто — на четыре года,
Кто — навсегда.
И за теми из них,
Кому в благодатном мае
Встреча с милым
Была суждена,
Поднялись незабудки,
Иван — да — Марья,
Неопалимая купина.
А повсюду,
Где слезный оставила след
Сиротинка войны — вдова,
Проросли,
Где прострел,
Где одолень — цвет,
Где полынь,
Где плакун — трава.
В детстве слышал я от домочадцев,
Коль была работа тяжела,
Кто‑то скажет: «Где мои семнадцать!» —
Прежде чем приняться за дела.
С ними убирал я урожаи,
Тяжести таскал, дрова рубил
И частенько, взрослым подражая,
«Где мои семнадцать!» — говорил.
Год от года, сил спеша набраться,
С тем присловьем я мужал и рос.
Лишь в семнадцать
«Где мои семнадцать!»
Произнесть ни разу не пришлось.
Уж такая выпала година,
Даже и предвидеть не могли:
По иягам та нами смерть ходила,
На душу все тяготы легли…
Я и цыне не привык чураться
Трудных дел, не всякое — по мне,
Вдруг да скажешь: «Где мои семнадцать!..»
А мои семнадцать — на войне.
1
Лошадям на войне, как и людям, снятся мирные сны.
И почему‑то непременно снится утро, теплое, без- ветреное, с петушиным пением по всему селу, с тонким дынным ломтиком месяца и необъяснимо милой, сулящей все радости жизни, голубовато — розовой звездой над лугом. Небо
— как родниковая вода, воздух в аромате росных трав — так и подмывает вскрикнуть от счастья. Кони ржут в нетерпении, топают, суетятся, бегают вдоль ограды, норовят выскочить за нее. И тут как тут никогда не запаздывающий к этой минуте старший колхозный конюх — седобородый, рослый, кривоногий от постоянной верховой езды, в сапогах, плаще и папахе, ношеных — переношеных, пропахший всеми лошадиными запахами, — раскрывает дощатые ворогца. Лошади заторопились, но каждая, прежде чем выбежать на волю, приостанавливается возле кошоха, круто ломая набок шею: а нет ли у него чего в руке или в кармане — бывает, то хлебом побалует, то сахаром, а то насыплет зерна в кубанку и поднесет иному счастливцу. Он показывает пустые руки: дескать, нечего дать, а они не верят, тянутся мордами к папахе и карманам, а одна — молоденькая, самая ласковая, Гнедуха — даже под полу плаща забралась, развеселив хозяина.