* * *
Какой молитвой, мама, ты сумела
От всех смертей меня отгородить?
Какой такою силой неземною
Мне помогла все мутей одолеть?
В сарае на земле, усыпанной соломой,
Дрожа от холода и от потери крови,
Среди солдат, таких же обреченных,
Лежал в шинельке, смерти ожидал.
* * *
Всего, что пережить в плену пришлось,
Не уместить и в десяти поэмах,
Мне самому не верится порой,
Что в лагере тифозном жив остался.
Наверное Всевышний передал
Моленья мамы матери другой,
Чтоб из концлагеря взяла под видом сына…
Та мать — Леонова — и дочери ее
До моего ухода в партизаны
Заботились, как будго о родном…
Потом и на Тамбовщину письмо послали.
А как забыть мне белорусский лес,
Где с фронтом наш отряд соединился!
С каким восторгом я стихи слагал,
Солдата — пехотинца прославляя:
…Одежды твои дочерна пропотели,
В пыли и грязи… но сверкают глаза!
Тебя узнаю я по серой шинели —
Здравствуй, пехота родная моя!
Кто б мог из нас тогда предположить,
Что жизнь пойдет не по мечтам окопным,
Что родина с объятьями не ждет.
И не ждала жена пропавшего без вести.
Но молодость и вера в долг и честь
Все горести одолевать умели:
Из госпиталя вновь пошел на фронт
Со старой незажившей раной.
И были вновь бинты госпиталей,
И подмосковный полк резерва,
И наконец — уволился в запас,
Военруком отпраздновал Победу.
В Москву, где поселился брат,
Прошедший Сталинградское сраженье,
Приехали блокадница — сестра
И мама из тамбовского колхоза.
Они приехали, чтоб повидать того,
Кто вопреки смертям живым вернулся…
От встречи той запомнилось одно:
«Столичная» лилась, как слабое вино —
Она была разбавлена слезами.
И меньше всех нас говорила мать,
Она смогла все выразить глазами.
А как при встрече обняла меня!
Как долго из объятий не пускала!
И нежно гладила мои вихры,
Как будто бы еще не доверяя,
Что я живой и вот стою пред ней,
Погонами парадными сверкая.
Она бы увезла меня в Тамбов,
Чтоб тишиной полей лечить от стрессов,
Но от земли сама оторвалась —
С внучатами приехала возиться.
— Одной тоскливо, — голову склонив
И будто бы винясь, сказала тихо. —
— В Кирсановских местах родных уж никого,
Одни могилки… бабушки и деда.
А я о встрече с дедом так мечтал!
Стихи сложил, ту встречу предвкушая.
Те строчки за столом я прочитал,
Мечты о встрече со слезой мешая…
По знакомой тропе прожитого
Возвращаюсь в родимый Тамбов.
Вижу, вижу мальчишку худого
Из кирсановских белых садов.
Вижу деда с цигаркою верной…
Мастер сказок и всяких затей,
Дед мой липы любил безмерно,
Но сдирал с них кору для лаптей,
И, внимательно глядя на внука,ъ
Говорил, что устроен так свет…
На его огрубелые руки
Тихо сыпался липовый цвет.
Ах, с каким багажом прожитого
В свое детство, хромая, иду!
Встречу маму у дома родного,
Ну, а деда, конечно, в саду!
Знаю: сядет под липою с внуком
И расспрашивать будет мой дед,
На его огрубелые руки
Будет сыпаться липовый цвет…
* * *
Той ночью долго я не мог заснуть,
Над судьбами людскими размышляя,
И для стихов, что прочитал в застолье,
Концовку горестную сочинил:
Что природе до нас? Жить ей вечно,
Каждый год сыпать липовый цвет…
ГЛОТОК ВОДЫ
У каждого человека хранится в памяти множество событий и людей. В тайниках мозга хранится даже то, что кажется забытым. Но вот в разговоре возникла какая‑то дата, какая‑то фамилия или яркая деталь — и совершается чудо: вспоминается давнее — давнее событие во всей объемности, словно волшебный фонарик вдруг высветил его. И становится радостно от встречи с прошлым.
Позванивая орденами и медалями, Савченко ходил по комнатам, еще заваленным экспонатами, слушал объяснения Макара Максимовича, прикидывал, где бы он хотел видеть материалы своего полка, освобождавшего станицу. Ему не понравилось, что Колодин задумал начать экспозицию сразу с действий полка — освободителя. Надо с обзора освобождения всей Кубани!