Пров Трофимович не досказал, замер с открытым
ртом.
В поднебесье, где кроме подкровавленных снизу редких облаков ничего не было видно, загрохотало так, словно по небу, как по мостовой, прокатились тысячи пустых железных бочек.
— Что это? — спросил Иван.
Он впервые слышал этот вдавливающий в землю рокот. Там, где над горизонтом вспыхивали молнии вражеской батареи, взметнулся огненный вал, будто разверзлась земля и выплеснула из себя раскаленные комья.
— Это наша «катюша» заиграла, — сказал Пров Трофимович и с крестьянской рассудительностью предположил: — Никак мы всерьез здесь зацепились. — Помолчав и, очевидно, решив, что и правда — всерьез, заключил: — Быть тут боям грозным! — Глянул на лейтенанта Берестова, как бы извиняясь, добавил: — Значит, не зря палила наша артиллерия, тоже выявляла огневые средства противника. «Катюше» — то цель нужна. Снаряды на ней дорогие.
Он натянул на голову пилотку, выгоревшую, с белесыми разводами соли, стал всматриваться в густеющую ночь.
«Катюша» всего только раз рыкнула, однако немецкие пушки умолкли.
Ночь обволакивала землю. Угомонившиеся было сверчки снова взялись за свои свирели. Переговаривались в окопах курсанты. Под их говорок Иван подводил итоги дня. Дважды ему звонил по телефону лейтенант Карев, сообщал о том, что мимо его «монашеской кельи», как он называл свой дот, прошла Валя. «Ее курс пролегал от дота на расстоянии звуковой связи, но, учитывая, что она твоя землячка, я даже не попытался ее окликнуть. Хотя зуд был такой, аж ладони щекотало». Во второй раз он радостно кричал в трубку: «Живем, лейтенант! Сегодня ночью получаю «кроликов». (Это значит — войско).*Они уже на подходе». «Успели бы…» — обеспокоенно подумал Иван. Он ясно представил, как неуютно Кареву сидеть одному в пустом доте вблизи противника, который наверняка ночью будет шарить — по передовой в поисках языка. Иван покосился на ящик полевого телефона. Что‑то молчит Карев, даже залпу «катюши» не порадовался… Жив ли он там? И не успел Берестов подумать, как телефон зазуммерил. Значит, жИв!
— «Синица» слушает, — поднял трубку Иван.
— Говорит «Орел», — послышался в трубке незнакомый
голос.
— «Орел»? — переспросил Иван, не совсем веря, что с ним говорит командир батальона. А поверив, облегченно вздохнул: — Наконец‑то прибыли «кролики»! Пришел тот баталь
он, которому был придан в качестве огневого средства пулеметный взвод лейтенанта Берестова. А то «придан», а — кому?
— Возьмите с собой одно отделение с пулеметом и немедленно ко мне на КП! — требовательно прозвучал в трубке незнакомый голос.
Берестов насторожился: какое же пулеметное отделение без пулемета? И потом — все передано открытым текстом… Беспокоило Ивана и то, что он должен оставить взвод в столь ответственный момент первого соприкосновения с противником. Народ‑то еще не обстрелянный. Но приказы командира не обсуждаются, тем более на передовой. Иван спросил:
— Как я вас найду?
— Пойдете по телефонному проводу.
Дзинь — нь, фьють, фьюить… — нежно тенькали пули. И опять: дзинь… печально, тоскливо, как комар над ухом.
Немцы пугали выстрелами темноту.
Перед тем, как выйти из дота, Иван посветил светом сигнального фонарика, чтобы лучше видеть в темноте, но все равно ничего не различал впереди себя. Непроницаемым был черный войлок ночи. Берестов осторожно вел за собой пулеметный расчет. В ладони Ивана скользил телефонный провод. Взвод он оставил на Подзорова. А Прова Трофимовича попросил:
— Вы уж тут присматривайте!
Колеса пулемета глухо постукивали о комья сухой земли. Кто‑то из курсантов споткнулся, загремел коробкой. Пули запели веселее. Одна звонко тенькнула о щит пулемета. У Ивана в груди похолодело: не задела ли кого?
— Тише! — прошептал он.
Курсанты подняли пулемет на руки.
Комбат встретил Берестова при спуске в окоп. За его спиной горел каганец из пэтээровского патрона. Окоп был прикрыт сверху плащ — палаткой.
У огня сидели двое, рассматривали карту — знакомились с местностью, на которой предстояло вести бой.
— Одно ваше отделение будет охранять КП батальона, — обращаясь к Берестову, распорядился комбат. — Позицию для пулеметного расчета выберете на расстоянии звуковой связи, чтобы я мог окликнуть. Сами потом зайдете ко мне.
Сухой и длинный, как жердь, комбат юркнул в щель окопа, опустил за собой плащ — палатку. Берестов даже лица
его не разглядел. Увидел только острые кончики усов, когда тот повернулся на свет. И все. Каганец в окопе задули.