Вспарывают ночь автоматные очереди, разрывают темень яркие ракеты.
— Боятся немцы ночи, вот и пошумливают, — вполголоса говорит Пров Трофимович.
Где‑то на левом фланге в стрекот коротких автоматных очередей вплелся длинной строчкой пулемет.
— Фрицевский. Частит‑то! На «счастливчика» фугует. На того, кто в рост по степи пойдет… — бубнит Пров Трофимович. — Нешто им жалко патроны. Им вся Европа — арсенал. Вот и швыряются боеприпасами.
Пров Трофимович шуршит полынной подстилкой, перематывает на ноге портянку.
Равнодушно мерцают звезды. Безучастный ко всему, нехотя кланяется ветру татарник.
— Пора разведчикам возвращаться. А их ни слуху ни духу, — шелестит губами Стахов.
Татарник все кланяется, кланяется… То заслонит звезду, то откроет. Тянутся минуты, тянутся…
Немецкий пулемет оборвал свою длинную строчку. Смолкли автоматы. Перестали дырявить небо ракеты. Наступила тишина.
— К чему бы это? — насторожился Стахов.
Кто‑то щелкает затвором — так, на всякий случай.
Иван припадает к брустверу, вслушивается в ночь. Все
оцепенело в тревожном ожидании. Даже ветерок затаился.
Но вот в степи зародился глухой не то стон, не то
хрип.
— Фрицы громкоговоритель настраивают, — догадался Пров Трофимович. — Будут крутить пластинку… Стеньку Разина играть. Спонравнлась им эта песня.
Но вместо песни четко и ясно раздалось откуда‑то сверху:
— Ахтунг! Ахтунг!.. Внимание! Внимание!.. Сейчас перед вами будет говорить ваш солдат Бугорков. Он не хотел зря про. ливать кровь. Он хочет, чтобы и вы не проливали свой кровь.
— Бугорков?! — не поверил Берестов и толкнул Стахова в бок. — Слышишь?
Стахов вытянул шею, словно ему стал тесен воротник. Не ответил.
В репродукторе щелкнуло. Кто‑то кашлянул, прочищая горло, и вдруг — виновато, с запинкой:
— Товарищи… Друзья… Сопротивление бесполезно…
— Не может быть! Это не Бугорков! — простонал Стахов.
— Как же не он? — возразил Подзоров. — Он и есть.
— Я знаю, какими силами располагаете вы… — продолжал голос.
— Уже и не «мы», а «вы», значит, — глухо сказал Подзоров.
Берестов опять толкнул локтем в бок Стахова, как бы спрашивая у него: да Бугорков ли это?
Стахов беспомощно отвернулся.
— У германцев — сила: танки, много орудий, шестиствольные минометы…
— Уже и не немцы даже, а германцы, — подал голос Пров Трофимович.
— Врет, поганец! — возмутился Подзоров и кинулся к пулемету.
По всему фронту защелкали винтовочные выстрелы, откуда‑то с тыла ударила пушка.
Голос Бугоркова стан выше, напряженнее.
— Мой совет: не бейтесь лбом о бронированную стенку!
— Ну и ну! — Берестов был, как во сне.
Зазуммерил телефон.
— Слышал? — раздался в трубке голос майора Лабазова.
Берестов молчал. Каждый чувствовал себя в чем‑то виноватым. Ивану что ответить?.. Тяжело дышал в трубку и майор.
— Так… — наконец сказал он.
И больше — ни слова.
Иван долго держался за телефонную трубку, словно это было звено ускользающей мысли. Вчера Бугорков стоял с винтовкой рядом, за его спиной, делал насечку на ложе — открывал счет убитых врагов. И вот… Он держался за трубку, как утопающий за соломинку. Трубка молчала.
Рассвет разорвало взрывом крупнокалиберного снаряда. Гул накатывался с неба. И долбил, и долбил вздрагивающую в ознобе землю.
Прижавшись к стенке окопа, Иван глянул в серое лицо Стахова и понял, что, может быть, вот здесь, на дне окопа, и — конец. Ни ему, ни Стахову, ни Подзорову, который сидел, опустив голову, будто вслушивался в нутряной гул земли, ни тем парням, что замерли у станкового пулемета, ни тем, кто не успел спрятаться в дот и теперь, прижавшись друг к другу, с опаской смотрели из окопа в закопченное небо — никому им не выбраться отсюда.
Взрыв раскалывает ход сообщения пополам. Над окопом чей‑то испуганный крик.
— Ить дети еще… — с огорчением вздыхает Пров Трофимович.
Уду шливо пахнет серой.
А когда дым рассеивается, парней, что жались друг к другу, уже не было. В окопе остались только'ремень от винтовки, да кусок алюминевой фляги.
Гул взрывов схлынул к тылам, а на передний край накатывался рокот десятков моторов.
— Та — анки! — ахнул Стахов.
— Какой — танки?!.. Хуже. Немцы в психическую атаку двинули, — поправил его Пров Трофимович.
Берестов выглянул из окопа и не поверил глазам.
Немцы шли во весь рост. Одеты во все черное (а может быть это с перепугу так показалось Ивану), с засученными по локоть рукавами, без касок, с развевающимися волосами на ветру, полупьяные, с автоматами на животе. Идут и поливают свинцом впереди себя.