ТРУБАЧ
Ковыли, ковыли…
И дороги в пыли.
И летят
в ковылях
эскадроны вдали.
Скачут к счастью бойцы.
И клинки их остры.
А ночами горят
золотые костры.
И горят два костра,
два костра по ночам в двух огромных,
в двух синих глазах трубача.
Что он видел
в семнадцать мальчишеских лет?
Видел алый закат,
видел синий рассвет.
Перекоп да Сиваш,
речку Дон да Ростов,
да вот это
горячее пламя костров, да девчонку,
что пулей убили в селе.
Вот и все,
что он видел
на этой земле.
От костра поутру
разлетится зола.
Может, завтра
его самого
из седла
выбьет жаркий, свинец.
И настанет конец.
Все свинцу безразлично.
На то и свинец.
И с горячей
кровавою струйкой на лбу он прошепчет:
— Трубу… подберите трубу…
Но промчатся товарищи
в сизом дыму.
Только конь одинокий
вернется к нему.
Будет тихо вокруг.
Будет облако плыть.
Будет ласковый ветер
вихры шевелить.
Да труба
будет ярко на солнце гореть.
И хотела б запеть,
да не сможет запеть.
Но пока еще жив он.
И жив его конь.
И обнявши коня,
он глядит на огонь.
И взлетают,
и мечутся
искры в кострах.
И горят два костра
в его синих глазах.
И гряду щее счастье
мерцает вдали.
И склоняются
в лу нной дали
ковыли.
ДОЖДИСЬ, РОДНАЯ
О чем глаза твои молчат?
О чем сирены мне кричат?
Дымится дальняя дорога.
Срывает с отчего порога.
Туда,
где горько — солона взлетает
до небес волна.
Туда, туда зовет война.
Веди меня, война святая!
Судьба десантная, крутая.
По тысяче морских
путей навстречу
тысяче смертей.
Утрами,
глядя сквозь туманы, скажи,
о чем грустишь ты,
мама?
Меж Севастопольских руин о
Родине поет твой сын.
И видит он в далеком доме печаль
в глазах твоих бездонных,
страданье горестной любви.
Дождись, родная,
Доживи.
Я возвращусь однажды утром,
когда в саду туманно, смутно,
когда калитка заперта.
Роса прохладна и чиста…
… Смерть по пятам идет за нами.
Но я шепчу, идя сквозь пламя,
губами в соли и крови:
— Дождись, родная,
Доживи.
ТЕЛЕФОН
Я не забуду никогда
того веселого солдата.
Тогда над ним еще не встал
до неба
обелиск.
В освобожденном городке солдат
звонил из автомата.
Монета падала, звеня.
Скрипел, вращаясь, диск.
Как уцелел тот телефон,
я до сих пор не понимаю.
Меж выбитых
трамвайных рельс,
среди столбов кривых
в фанерной будке без стекла
гудела трубка,
вызывая
того,
кого уже давно,
быть может, нет в живых.
Он в трубку дул, кричал «Алло?!»
Потом опять бросал монету.
И снова номер набирал.
И снова в трубку дул.
Потом он сам себе сказал:
— А, черт! Наверно, дома нету.
—
Повесил трубку и пошел.
И за угол свернул.