А я стоял среди руин,
где пронеслись лихие беды.
И как на чудо я
глядел на этот автомат.
И я запомнил навсегда и улицу,
и будку эту, и цифры
номера того, что набирал солдат.
Еще над городком свистя,
по черным стенам били пули.
И штукатурку осыпал
пустой разбитый дом.
Солдату
в будке бы стоять и звать
кого‑то, в трубку дуя.
Но за угол свернул солдат
И рухнул за углом.
…Давно отстроен городок.
В нем свежесть гроз
и крон зеленых.
И стаи белых голубей
над крышами парят.
Трамваи красные звенят.
Девчонки
в будках телефонных
о чем‑то,
весело смеясь,
с парнями говорят.
В стекло монеткой постучу.
Войду.
Закрою плотно двери.
И цифры наберу.
Их — пять у номера того.
Как на другом конце земли,
поднимут трубку и ответят:
— Алло…
А после помолчат и спросят:
— Вам кого?..
* * *
Как в карауле, стынут обелиски.
Над ними кроны юные шумят.
И каждый камень здесь — в Новороссийске
Хранит шаги матросов и солдат.
Они погибли — кто в волнах, кто в ДОТах.
А камни поседевшие молчат.
И каблучки девчушки беззаботной
по ним сегодня весело стучат.
Где шли бойцы угрюмыми рядами,
где бушевали смерть, война и страх,
она идет с весенними цветами,
с улыбкою на молодых губах.
Ей только что исполнилось семнадцать.
Она любима. Счастья не отнять.
И стоило за это жить и драться.
И стоило за это умирать.
БРОДЯТ ЗВЕЗДЫ В КУСТАХ
… А над городом нашим навеки
умолкли
сирены.
Бродят звезды
в кустах одуряющей майской сирени.
Сад бушует вовсю.
А хозяин?
Схоронен в Польше.
А вдове — двадцать три.
Двадцать три ей,
вдове.
И не больше.
С девятнадцати лет ей не спится, вдове.
С девятнадцати лет.
Мужа нет навсегда.
И ни сына,
ни дочери нет.
В сад выходит она,
в эти лунные синие тени.
Бродят звезды в кустах
одуряющей майской сирени.
Прислонится к стволу
расцветающей яблони белой.
За забором соседи гуляют.
Хозяин вернулся с победой.
За забором соседи гуляют.
И песни поют.
Так и надо.
Он вернулся домой.
С боевою вернулся наградой.
Проскрипит за спиною
калитка.
Соседка войдет к ней, хмельная.
Молча к ней подойдет.
И обнимет.
И шепотом скажет:
— Родная!..
Будут обе молчать.
Будут слезы им сдавливать
горло.
А потом разревутся от горя и счастья,
от счастья и горя.
И соседка вдову
в сад к себе поведет,
где пируют веселые гости,
где такие же яблони белые
и сирени такие же гроздья.
И войдут.
И притихнет бушующий
праздничный стол.
И нальют ей вина.
И не чокаясь, выпьют потом.
Подойдет к ней сосед, что вернулся сегодня
с войны.
И обнимет.
И слова не скажет.
Слова не нужны.
Кто‑то выступит с тостом.
И снова начнется веселье.
Все понятно соседям.
Но счастливы все же соседи.
А она будет молча сквозь слезы
глядеть на колени…
……………………………………..
Бродят звезды в кустах одуряющей
майской
сирени…
МАТЬ
Памяти Епистинии Федоровны Степановой
Этой матери горе,
как горе родимой земли.
Я не видел ее
и при жизни знаком с нею не был.
Но не дождь в этот день на ладони мои —
это слезы ее
на ладони мне падают с неба.
В это небо гляжу я и
собственных слез не сотру.
Даль степная открыта,
и ветер мне в грудь ударяет.
Но не травы шумят на
привольном кубанском ветру.
Это шепот ее имена сыновей повторяет.
На просторах моих, не забывших побед
и утрат, прогудят ли деревья,
волна ли, рыдая, плеснется,
это голосом мамы погибших
за счастье солдат окликает земля
всех, кто больше сюда не вернется.
Кто за Родину пал,
тот живым остается в веках.
Не напрасно к знаменам
они припадали губами.
И не клин журавлиный
сегодня плывет в облаках.
Это девять ее сыновей
пролетают над отчей Кубанью.