крестьянских шбах с земляными полами, то на поле сражения, то на пашне у свежей борозды, то па лугу с копнами сена… Говорила она медленно, как на уроке, с интонацией, которой владеют только учителя.
За окном стояла удивительная тишина. И опять мне не верилось, что где‑то совсем рядом громыхает война.
Екатерина Андреевна спросила:
— Вы любите стихи?
Вопрос был неожиданный, я не знал, что ей ответить. Люблю ли я стихи? Не задумывался об этом. Некоторые стихи Лермонтова я выучил наизусть, и не потому, что нам их задавали, а по собственной доброй воле. Ну, например:
Прочитав Екатерине Андреевне эти строки, я перешел к стихам Пушкина:
Потом вспомнил Есенина:
И поймал себя на мысли, что, пожалуй, слишком увлекся, похож на старательного ученика, отвечающего домашнее задание. Учительница слушала меня тоже, как на уроке и, кажется, была довольна. Я уже ждал ее «оценки», а она задала «дополнительный» вопрос:
— А Тютчева вы читали?
Я стал припоминать: что‑то читал, что‑то слышал. Но что? Вспомнилось только «Люблю грозу в начале мая…»
— Знаете, Толстой утверждал, что без Тютчева жить нельзя, — сказала Екатерина Андреевна.
Нет, я об этом не знал и переспросил озадаченно:
— Жить нельзя?
— Да, да…
— Екатерина Андреевна, — попросил я, — прочтите мне что‑нибудь из Тютчева.
На одном дыхании она прочла несколько стихотворений и замолчала. Я гоже молчал, потрясенный услышанным. Мне хотелось, чтобы этот вечер продолжался как можно дольше.
Екатерина Андреевна вдруг попросила рассказать о
себе.
А что я мог рассказать? В 1941 году окончил десятилетку, поступил в военное училище. Воевал под Москвой, на Северо — Западном фронте, теперь вот веду рогу куда‑то в сторону Орла.
— Вам всего девятнадцать? — спросила она с отчетливо прозвучавшей грустной ноткой.
— Двадцатый.
— Все равно молоды для командира роты.
— Командир роты в госпитале, я — заместитель. И заместителем‑то меня назначили совсем недавно.
— Будете командиром роты! — сказала она уверенно. И, вздохнув, добавила вроде бы вне всякой связи с тем, о чем мы говорили весь этот вечер: — А мне уже тридцатый пошел.
В ту пору такой возраст и я считал почтенным, но, желая утешить ее, слукавил, сказал, что тридцать лет — это тоже не так уж много.
— Ладно, не надо об этом, — прервала она меня. — Заговорила я вас совсем, а вам завтра рано вставать.
Екатерина Андреевна поднялась и ушла в свою комнату. Уже оттуда до меня донеслось:
— Спокойной ночи.
Но это доброе пожелание не сбылось, о чем я, впрочем, нисколько не пожалел. Сперва мне никак не давали уснуть те слова Толстого о Тютчеве, что жить без него нельзя; потом я стал вспоминать стихи Тютчева, впервые услышанные в этот вечер, и тут же, как набатный колокол, зазвучали в моей памяти совсем иные стихи, звавшие меня на смертельный бой с фашистской ордой:
Тщетно пытаясь связать одно с другим, я стал уже засыпать и вдруг услышал тихие шаги. По комнате двигалось как будто бы приведение в длинной белой ночной рубашке. Я не сразу узнал Екатерину Андреевну. Она задернула занавеску на открытом окне, потом подошла к моей кровати и провела пальцами по моим волосам. Я замер от ее прикосновения, не смея пошевелиться.
Постояв так недолго, она опять ушла в свою комнату, а я уснул только на рассвете.
На следующий день командир полка назначил тактические занятия. После них я собирался зайти к Екатерине Андреевне и попросить хотя бы на часок книгу стихов Тютчева. Да так и не смог выбраться до самого вечера. А вечером мы покидали село. Я забежал в дом учительницы уже не за Тютчевым, а за вещмешком и шинелью.
Екатерина Андреевна подала мне мои пожитки. Я протянул ей руку: