В нашу сторону просвистели первые утренние снаряды немцев. Теперь противник начал пристрелку по нашему батальону орудиями среднего калибра. От разрыва одного из снарядов на пас с Сауком посыпалась земля. Значит, совсем рядом упал.
Пристрелка велась по всем правилам. До нарастающего свиста очередного снаряда я успевал встать, вскинуть бинокль и осмотреться.
— Неплохо, — сказал я Сауку.
— А впереди еще целый день, — с тоской откликнулся он. — Не унести нам отсюда ноги.
Прилетевший в этот миг снаряд был настолько неожиданным, что мы плюхнулись в окоп почти одновременно с разрывом. Теперь уже более крупные комья земли ударили по нашим спинам. В ушах зазвенело.
— Батарея немецкая совсем недалеко, хлопки выстрелов слышны, — отметил я.
Из‑за речки временами постреливал пулемет. Захлебывались автоматы, хлопали одиночные выстрелы снайперов. Все это, конечно, мешало нам вести наблюдение, выявлять цели.
Саук поставил перед собой задачу: во что бы то ни стало обнаружить пулемет и уничтожить его. А пока мы обстреливали вероятные цели — кусты на пригорке за речкой.
Тем временем противник начал обстрел нашего бугра. Дважды «сыгра’ш» шестиствольные минометы.
Саук уже не раз прощался с этим светом: сначала в шутку, потом всерьез. Предлагал даже покинуть окоп, отползти в сторону и там оборудовать новый НП. Это в Сауке говорил инстинкт самосохранения, он побуждал куда‑то идти, непременно искать безопасное место. Но такого места не было. Все‑таки наименьшей опасности мы подвергались, оставаясь в своем окопе. Я сказал об этом сержанту и посоветовал поприлежнее заняться поиском позиции вражеского пулемета.
Послышался резкий свист еще одного снаряда.
— Бывайте, увидимся!.. — крикнул Саук под трескучий разрыв, не успев даже присесть. Потянуло гарью. Заложило уши. Мы не сразу услышали писк зуммера. Когда я взял наконец телефонную трубку, комбат спросил с досадой:
— Оглохли вы там, что ли?!
— Пока не совсем.
— По склону, по кустам… Понял?
— Понял.
— Действуй!
Вместе с нами усилила обстрел позиций противника и полковая батарея. Саук опустился на дно окопа, стал грызть сухарь, запивая водой из фляги.
Покончив с сухарем, опять принялся искать пулемет.
— Присмотрись к краю кустов, которые ближе к нам, — подсказал я. — Что‑то там, по — моему, есть.
— Один момент… Точно! Копошатся. Двое. Даже в окоп не залезают. Вот гады!
— Что делают?
— Лежат за пулеметом…
Первая настоящая цель! Подаю команду на огневые позиции раты. Все восемь минометов одновременно выпустили по мине. Когда дым рассеялся, пулемета на прежнем месте уже не было.
— Смотрите, смотрите, двое с носилками бегут! — воскликнул сержант.
Еще восемь мни выпустила рота. На этот раз цель была накрыта с идеальной точностью. Вражеский пулемет замолк навсегда. А вот артиллерия немцев и их шестиствольные продолжали бить и по боевым порядкам батальона и по нашему НП. Снова и снова нам приходилось опускаться на дно окопа.
Так продолжалось до вечерних сумерек. Уже в конце нестерпимо длинного летнего фронтового дня осколком перебило провод, соединявший НП с огневыми позициями роты. Мы оказались, по существу, без дела.
Появился старшина, принес нам обед. Вылезли из окопа и лежа принялись за горячий су и. Потом пили теплый чай. Старшина что‑то нам рассказывал, но мы его не слушали. Все, что он говорил, казалось ненужным. Лишь одна его фраза привлекла мое внимание: «Вас, товарищ старший лейтенант, в штаб полка отзывают». Зачем я был нужен, старшина не знал.
Покидая НП, я пообещал Сауку подослать к нему кого‑нибудь и! командиров взводов, если задержусь сам. По пути отыскал Новикова и попросил его иметь в виду, что на бугре остался один сержант.
— Плохи наши дела, — вздохнул Новиков. — За день много людей потеряли, поэтому два стрелковых батальона сводятся в один.
После такой новости нетрудно было угадать причину вызова в штаб.
На огневых позициях меня окружили минометчики. И у всех один вопрос:
— Как мы стреляли?
— Хорошо стреляли. Молодцы! — похвалил я.
Тут же встретился с командиром другой минометной роты, сливавшейся с нашей. Передал ему по акту все хозяйство вплоть до лопат, распрощался со всеми и пошел вместе со старшиной в ротный гыл — к двум нашим повозкам и кухне. Там я заночевал на пахучей, только что скошенной траве.
Накрапывал дождь. Я залез под повозку, натянул на себя плащ — палатку и мгновенно уснул.