Когда они прибыли, особняк Густаво возвышался перед ней как мрачный памятник забытого времени. Его стены были покрыты мхом, а огромные дубовые двери словно говорили о тайнах, скрытых внутри. Алисия тяжело вздохнула, ступив на землю перед этим огромным, холодным зданием.
— Привыкай, это теперь твой дом, — произнес Густаво, заметив её смятение. — Здесь тебе не придётся беспокоиться ни о чём, кроме выполнения своих обязанностей.
Она молчала, не поддавшись на его провокацию. Густаво указал слуге, чтобы тот провел её в комнату. Алисия шла за ним по длинным, гулким коридорам, каждый шаг отдавался эхом в каменных стенах. В особняке царила угнетающая атмосфера — пустые комнаты с потускневшими картинами и старыми мебельными гарнитурами говорили о былой роскоши, которая постепенно угасала, как и душа его хозяина.
Её комната была большой, но холодной. Широкая кровать с пыльным балдахином, тяжелые шторы на окнах и комод с зеркалом, в котором отражался её бледный, напряжённый облик. Её темные локоны ниспадали, и придавали ей немного растрепанный вид. Алисия подошла к окну, надеясь увидеть что-то, что подарило бы ей хоть крупицу надежды, но снаружи был только запущенный сад, погрязший в сорняках и тени деревьев.
Слуга оставил её одну, и Алисия, уставившись на своё отражение в зеркале, не могла избавиться от чувства, что её душа заперта так же, как и это мрачное место. Она провела рукой по подоконнику, поднимая облако пыли, и тихо прошептала самой себе:
— Я найду выход. Я выберусь отсюда.
В этот момент в дверь резко постучали. Не дождавшись ответа, Густаво вошел, его тяжёлые шаги наполнили комнату давящей тишиной. Он молча подошел к Алисии и, остановившись у окна, повернулся к ней.
— Теперь ты моя жена, — сказал он, его голос был холоден, лишен всякого тепла. — Ты будешь делать всё, что я скажу, и ни на что не жаловаться. Здесь тебе придётся научиться быть послушной.
Она сжала губы, не сказав ни слова.
— Помни, Алисия, — продолжал он, — я спас твою семью. Ты должна быть благодарна за это. Твоя жизнь теперь в моих руках.
Она не отвела взгляда, но внутри неё бушевал огонь. Она знала, что Густаво будет пытаться сломить её, контролировать каждое её действие, каждую мысль. Но что бы ни происходило, Алисия не собиралась позволить ему уничтожить её дух.
Густаво сделал шаг ближе, его рука грубо коснулась её подбородка, поднимая её лицо к своему.
— Понимаешь меня? — прошептал он, его голос капал ядом.
Алисия выдержала его взгляд, и, наконец, тихо, но твёрдо ответила:
— Да.
Густаво усмехнулся, отступив.
— Хорошо. Завтра я уезжаю по делам. Ты останешься здесь. Не вздумай нарушать мои правила, иначе последствия будут жестокими.
Когда он вышел из комнаты, Алисия почувствовала, как её сердце колотится в груди. Она сжала руки в кулаки и, обернувшись к окну, посмотрела на серое небо.
Алисия долго стояла у окна, наблюдая, как вечерние тени сгустились вокруг дома. В голове звенело от воспоминаний о словах Густаво. Этот дом, словно пропитанный его тёмной энергией, казался ей угрожающим и враждебным. Каждый угол, каждая тень здесь напоминала о её безысходности.
Снаружи послышались шаги. Алисия замерла, повернувшись к двери. Когда она открылась, на пороге стояла горничная, её лицо было пустым, но взгляд полон сочувствия. Руки женщины дрожали, когда она робко шагнула вперед.
— Господин Густаво... приказывает подготовить вас к ночи, — тихо произнесла она, избегая смотреть Алисии в глаза.
Эти слова заставили Алисию похолодеть. В груди затрепетал страх, но, как и прежде, она сжала в себе этот ужас. Придерживаясь внешней невозмутимости, она кивнула, позволяя горничной подойти ближе. Несмотря на волнение, она знала, что сейчас проявление слабости ничего не изменит. Она должна быть сильной, если собирается выжить в этой новой, страшной жизни.
Горничная начала расстёгивать её платье, а за её спиной появились ещё двое слуг. Алисия почувствовала, как её тело замирает от холода и тревоги. Мысли метались между страхом и негодованием, но она заставила себя успокоиться.
После того как слуги помогли ей надеть ночное платье, они молча вышли из комнаты, оставив Алисию в темноте и одиночестве. Она села на кровать, её руки непроизвольно сжимали края простыни. В каждом углу комнаты ей чудилось присутствие невидимых теней, но самой страшной была та, что скоро войдет через дверь.