Над ней ритмично двигался Жиль. Десять лет назад она бы с удовольствием ему подыграла. Тогда она его любила. Но муж давно перестал являться ей в эротических грезах. Привязанность, нежность и привычка — вот на чем держался их союз, время страсти прошло. Интересно, выйди она замуж за Альбана, а не за Жиля, пресыщение все равно бы наступило? Нет, не может быть! Такие, как Альбан, умеют поддерживать к себе интерес, это видно по глазам — темным, с золотистыми блестками глазам, в которых так и хочется утонуть…
Софи обняла Жиля и подалась ему навстречу. К черту чувство вины, она может думать о ком ей хочется, отдаваться безмолвным мечтам! Вреда от этого никому не будет. Воспоминания об улыбке Альбана, о его губах, руках, запахе свитера наконец-то освободят спасительных демонов желания…
Несколько минут спустя, отдышавшись, Жиль шепнул ей обрадовано:
— Ну что, дорогая, аппетит приходит во время еды? Усталость, охватившая Софи, имела привкус горечи. Она чувствовала себя виноватой, неудовлетворенной. И когда все-таки решилась открыть глаза, довольная улыбка мужа показалась ей отвратительной.
Валентина дремала, прижавшись к Альбану. Завтра парижане уедут и «Пароход» снова обретет покой. Конечно, рабочие будут сорить и шуметь, но зато не будет этих бесконечных обедов и ужинов, гор грязной посуды и ведьмы Софи, бесстыдно вешающейся на Альбана. Не будет желчных комментариев и убийственных взглядов — эти три дня Валентина не могла избавиться от мысли, что за каждым ее движением следят, чтобы затем осудить ее и отвергнуть. Стоило Малори заговорить с Валентиной, как рядом непременно возникала Софи и под ничтожным предлогом привлекала внимание к себе. Коляʹ и Жиль часто уединялись, чтобы поиграть в шахматы или поговорить, причем в последнем случае забирали с собой и Альбана. Что такого секретного могли обсуждать братья Эсперандье? И только Давид вел себя с ней дружелюбно, но, к сожалению, членом семьи он не был.
Часом ранее, когда они, наконец, добрались до спальни, Альбан последовал за Валентиной в ванную, готовый потереть ей мочалкой спинку, и они занимались любовью, стоя под теплым душем. Это был момент истинного счастья, но с Альбаном так было всегда. Потом он с ног до головы вытер ее полотенцем и отнес в кровать. Казалось, вот он, благоприятный момент для разговора, но пока она думала, с чего начать, Альбан успел заснуть.
Ну почему она никак не может ему признаться? Почему каждый день откладывает разговор на завтра? Не пошлет же он ее собирать чемоданы! Нет, она не станет откладывать признание еще на неделю, а там будь что будет!
Валентина положила руку на живот, думая о ребенке — нескольких миллиметрах незримо развивающейся жизни. В ее организме происходила невидимая революция, результатом которой должно было стать рождение малыша. Их с Альбаном малыша!
«Если ты и дальше будешь молчать, ему придется вести к алтарю слона, а не невесту! Или усыновлять собственного ребенка! Ты сама создаешь себе проблемы из-за глупого, беспочвенного страха. Может статься, Альбан рассердится из-за того, что ты лишила его радости ожидать рождения ребенка. Он может обидеться, что ты так долго молчала…»
Но ей никак не удавалось поверить в эту идиллическую картинку. Валентине приходилось бороться с неприятными воспоминаниями, отравлявшими настоящее. Как ей поверить в счастливую семью и любовь, если ребенком ее не любили, а когда она выросла, предали?
«Альбан не такой, как другие. Если ты ему не веришь, почему ты вообще здесь?»
Валентина еще крепче прижалась к Альбану. В его объятиях она чувствовала себя такой маленькой…
«Если потороплюсь, то закончу перевод к пятнадцатому декабря, и у меня останется десять дней, чтобы подготовиться к рождественским праздникам и доказать этой ломаке Софи, что я здесь не случайный гость!»
Если получится, она поедет на день в Париж и купит на Монмартре множество замечательных подарков. А заодно заглянет в свою квартиру. Поскольку окончательное решение относительно их с Альбаном будущего они еще не приняли, Валентина предпочла оставить временное жилище за собой, хотя это была бесполезная трата денег.