Мне нечего было ей ответить. Это был не первый раз, когда я поступал так с юной девушкой, полностью меняя ее судьбу. Но это был первый раз, когда я поступал столь жестоко. И кто мог поручиться, что жертвы не окажутся напрасными? Что я смогу добыть Камень для моей деревни, а не умру на пути к нему, погубив множество жизней?
Мне приходилось рисковать, ставя на кон совесть и судьбу моих людей, не зная исхода. Ради простой вероятности. Стоила ли она того, чтобы вновь забыть свое сердце? Я уже позволял себе очернить его прежде. Принесло ли это счастье? Я знаю лишь то, что мне вновь и вновь приходится давить свое чувство справедливости и приносить ужасные жертвы.
В ту ночь я не спал. Вместо этого без перерыва проигрывал в голове различные варианты спасения, пытаясь найти удачный. Думая об этом, я ощущал, как груз спадает с моего сердца, а дышать становится легче. Значило ли это, что я должен был во что бы то ни стало помочь девушке? Но что, кроме ее смерти, могло забрать пленницу с этого корабля?
И тут я понял, что это и был выход.
Я помню, как подскочил на кровати, когда мысль пришла мне в голову. Со смертью пленницы никто не сможет ничего поделать. Никто не станет задавать вопросы или подозревать. Нужно было лишь сделать так, чтобы все поверили в то, что девушка скончалась.
Я не стал дожидаться утра. В ту же ночь, опасаясь скорого прибытия на остров, я отправился к пленнице. Она спала беспокойно. Ее лицо было измождено волнением и постоянными слезами, а в глазах, когда она увидела в ночи меня, застыл ужас.
Я опустился у ее кровати и сказал, что помогу, если она готова рискнуть. Она была встревожена и растеряна. Задавала много вопросов, и я рассказал, что ее везут на остров к магу, который выступает против короля, а затем отправят на Гору Солнца собирать солнечную пыль.
Пленница ахнула, а ее и без того напуганное лицо побелело. Она вжалась в стену и вцепилась рукой в одеяло. Я обещал помочь и спросил, готова ли она. Девушка лишь ответила, что вряд ли что-то может быть хуже той судьбы, и в этом она была права. Я посвятил ее в план и применил необходимое внушение. Наша игра была опасна, но оставалась единственным возможным способом. Или так, или никак. Я не мог убить всю команду корабля и отпустить пленницу, сделав разбойников своими врагами.
На следующее утро, как только завтрак был готов, я вновь направился в каюту узницы, после чего вернулся на палубу с плохими новостями.
— Девушка заболела, — сообщил я сопровождающему, и тот вытаращил на меня глаза. Я сказал, что ее рвет уже несколько часов, лицо зеленое, а все тело горит — такими темпами она не доживет до завтра.
Конечно, Кипарис был возмущен, ведь они уже послали весточку островитянам, на что я заметил, что мы можем доставить им ее труп. Правда, ее болезнь была похожа на быстро распространяющуюся инфекцию, поэтому союзники вряд ли оценили бы подобный подарок. Кипарис удрученно посетовал и понадеялся, что можно что-то сделать, но я его разуверил. Паренек, конечно, решил проверить сам.
Он нашел ее в предсмертном состоянии на мокрой от пота и рвоты кровати. Она лежала, бессвязно бормоча и хватаясь за мятую простыню. Увидев ее, разбойник отшатнулся, врезался в стену и вылетел обратно на палубу.
Возмущенный состоянием девушки, Кипарис спросил меня, не могу ли я просто внушить ей, что она хорошо себя чувствует. Я ответил, что, к сожалению, от болезни ее бы это не избавило. Она бы все равно умерла, просто на ногах. Хотя это, пожалуй, было бы наиболее милосердно.
Однако Кипариса милосердие не заботило совершенно. Все, что его волновало, — это островитяне, ожидающие ее прибытия, которые никогда не отличались излишним добродушием. Я предложил остановить корабль и подождать исхода болезни. Сказал, что если она умрет, мы просто поплывем обратно, так с ними и не встретившись.
Разбойник задумался, и предложенное мною решение показалось ему единственно возможным, а вид девушки не позволил усомниться в серьезности ситуации, поэтому он согласился. Мы спустили паруса и позволили кораблю дрейфовать.
Ждать пришлось недолго. Уже на рассвете я разбудил Кипариса и сообщил ему о кончине девушки. В ее каюту он даже не зашел. Лишь взглянул с порога на бледное лицо и сморщился.
Теперь мы могли возвращаться. Я послал спутника сообщить об отправлении капитану, а сам занялся телом. Оборачивая пленницу в старую тряпку, я не спешил. Хотел дождаться, пока ветер снова упрется в паруса, а волны понесут корабль — когда судно наберет скорость, которая не позволит рассмотреть ничего из оставленного в море.