— Моя деревня осталась без защиты. Но кого я вообще могу защитить? Я всех подвел… Всех… Я уничтожаю всех, кого касаюсь.
Алтан опирается рукой на ствол дерева и медленно наклоняется вперед, пока снова обессиленно не падает на колени. Он сидит, сгорбившись, а я ощущаю, словно меня зажали в железные тиски. Даже вдохнуть трудно…
И я иду к нему. Опускаюсь рядом, не зная, чем могу помочь. Как защитить его от этой темноты, съедающей изнутри? Как вернуть на свет? Как снова позволить дышать?
Я провожу рукой по лицу Алтана, касаясь виска и щеки, спускаясь на шею, путаясь в волосах. Мне хочется открыть ему глаза, хочется вытянуть из этого ужаса вины. Оказывается, она уничтожает его. Я не видела. Он никому не позволял видеть. И вот теперь сидит, раздавленный и одинокий.
Но я здесь и никуда не уйду.
— Нет. Прекрати так говорить. Я не позволю, слышишь!? — Я притягиваю Алтана к себе и ловлю полный боли взгляд. Как не утонуть в этом океане? — Не позволю тебе винить себя во всех бедах! Ты не идеален, да! А кто идеален? Есть такие? Как много тех, кто отдаст всю жизнь своему народу? Кто будет рисковать ей, лишь бы люди были сыты и здоровы? Кто забудет про свои нужды, полностью посвятив себя другим? Но ты все это делаешь! Ради своих подопечных, которые верят тебе и полагаются на тебя.
Я шепчу ему на ухо, обнимая и гладя по щеке. И не преувеличиваю ни единым словом. Да, он лишил меня воли. Да, бросил влюбленную в него девушку. Но разве по собственной прихоти? Как можно судить его так однозначно?
— Прекрати, слышишь? — шепот ударяется о его кожу, и мне не удается удержать себя — волна нежности выливается в простом поцелуе в щеку. А потом еще одном. И еще. Я целую Алтана, притягивая все ближе и вдыхая его запах. Мне хочется плакать от его боли, хочется разделить ее с ним и дать взамен хоть кусочек радости. Ласки. Человеческой поддержки. Как он дал мне.
Я не замечаю, как слезы начинают течь по моим щекам, и лишь когда Алтан притягивает меня за шею, позволяю себе разрыдаться на его плече.
— Только не влюбляйся в меня, хорошо? — вдруг говорит он, и я отстраняюсь.
— Что?
— Ты видела, к чему приводят мои романтические отношения, — нежно касаясь моей щеки, говорит Алтан. Этот жест на фоне его слов кажется насмешкой.
— Это не твоя вина…
— Это неважно, — перебивает меня он, и я в недоумении повожу головой. Его «забота» бьет больнее оскорблений.
— Для этого уже немного поздно. — Мне хочется добавить: «Не так ли?», но я замолкаю. Он сам обрек меня на привязанность, а теперь осмеливается на подобные нелепые просьбы.
— Нет, — касается моих губ горячий шепот. — Это не одно и то же. Разум все еще принадлежит тебе. А зависимости, желания — пустышка. Пусть цепь привязывает тебя ко мне, но не надо пускать меня в свое сердце.
Я резко поднимаюсь и отшатываюсь от Алтана. Никогда он меня не примет. Никогда не впустит. Это не я должна закрыть свое сердце — это он закрыл свое.
— Идем, — с трудом поднявшись, устало командует он, и мы отправляемся вглубь болота.
Мы продолжаем путь до самой темноты. По узкой гати, меж деревьев, кустов и высокой травы. Иногда гать возвышается, иногда спускается, заставляя нас ступать по воде. Здесь она холодная и грязная. Постепенно дорожка становится все менее проторенной, и вскоре деревянная тропа заканчивается старой разваливающейся беседкой. Вокруг никого. Лягушки заводят свою песню, оповещая о том, кто хозяин этого места, а треск насекомых становится громче игры музыкантов на площади. Темнота опускается на болото, и в свои права вступают ее законные обитатели.
Мы спим в беседке, а пасмурным утром отправляемся дальше. Теперь приходится находить устойчивые куски земли и использовать их для продвижения. Я несколько раз оступаюсь, и Алтан вытягивает меня. Вскоре мы находим палки и идем, опираясь на них. Через пару часов моя одежда промокает насквозь. Желтое платье превращается в черно-зеленое, под стать изредка встречающейся земле, а тело покрывается грязью и тиной.
Мы не говорим. Боль от произошедшего все еще свежа. Но еще сильнее злость. На этот мир и Алтана. Он несколько раз порывается что-то сказать, но упрямо передумывает. А мне все равно. Я не хочу с ним говорить. Внутри меня пируют горечь, злость и обида.
— Куда мы идем? — спрашиваю я, когда начинает темнеть. Мы отдаляемся от поселений, и в душе зарождается беспокойство. Вокруг вырастают высокие, широкие черные кусты, и очертания природы становятся все более острыми. Из воды торчат коряги, а островки земли встречаются все реже. — В соседнюю деревню?