Суровый дяденька вдруг вздыхает, берёт меня за руку, отводит в сторону и говорит сидеть на скамейке. Я киваю, но продолжаю реветь.
Остальные дети начинают заниматься, и через время я отвлекаюсь на них, следя за каждым движением, и умолкаю. Мой брат кажется таким неловким рядом со старшими мальчиками. Он часто отстаёт в беге, не может поднять тяжести, промахивается, когда метает ножи и еле-еле использует свою способность больше двух минут.
Никого из этих детей я не знаю. Я всегда играла только с братом. В моём мире всегда был только он, отец, мама, наш дворецкий, моя няня и учитель. И больше никого. А тут столько детей.
Но... разве это имеет смысл, если её больше нет?
Вспоминая об этом, я снова принимаюсь плакать. Но совсем скоро бумажные платочки у меня кончаются, а на щеках настывает липкий солёный слой слёз и соплей. И я в один миг прекращаю, неотрывно следя за тем, как высокий худой мальчик с чёрными волосами идеально точно метает ножи в цель. Его густые брови нахмурены, взгляд сосредоточен, движения собранные и чёткие. Он метает один нож за другим, попадая каждый раз в центр мишени. Другие мальчики смотрят за ним, радуясь и хлопая в ладоши. И мой брат тоже.
Очередное лезвие вонзается в цель, и я невольно думаю о том, а умела ли она так? Мне всегда казалось, что она умела всё. Даже лучше, чем папа. Она всегда знала, когда мне было плохо и могла исправить это несколькими словами или делом. Она могла всё. Но если бы она могла так метать ножи... То, наверное, плохие люди ничего бы не сделали ей, так ведь? Наверное, она так не умела.
Подумав об этом, я тихонько встала, обошла толпу восторженных детей, и, оставшись незамеченной, подобрала несколько ножей, что валялись на полу около самой дальней мишени. Отойдя на расстояние, я ещё раз бросила взгляд на мальчика, пытаясь запомнить, как он делал. Нахмурив брови также, как и он (это казалось мне безумно важным), я взяла нож в руку, замахнулась и бросила. Он не пролетел и половины пути, рухнув на пол. Я обернулась. На меня по-прежнему никто не смотрел. Тогда я повторила своё действие с другим ножом. Снова провал. Я повторила снова, но нож упрямо не хотел даже долетать до цели.
Стиснув зубы, я пошла подбирать оружие. Когда я вернулась на своё место, там уже стоял суровый дяденька. Я не помню, что он говорил. В памяти только то, как он вкладывал нож в мою руку, показывая, как надо держать и как замахиваться. Дети стали обращать на нас внимание. Брат подбежал первым. Он что-то взволнованно спросил у меня, но я не ответила, сосредоточенно метнув нож. Он снова не долетел до цели, хотя на этот раз начал крутиться в воздухе, как это было у того высокого черноволосого мальчика.
Когда брошенный мною нож упал на пол, по залу разнёсся весёлый детский смех. Я непонимающе повернулась к суровому дяденьке, чувствуя, как краснеют щёки. И почему они смеются? Разве у них есть право смеяться надо мной? Ведь теперь у меня нет её.
Я помню, что снова заревела. Суровый дядечка шикнул на смеющихся, а затем предложил мне попробовать снова, но я замотала головой, сказав, что хочу вернуться на скамейку. Он разрешил.
Остальные дети снова принялись за свои занятия, а сурового дяденьку позвал другой дяденька. Толстенький.
И тогда произошло то, что сильно удивило меня, заставив на минуту забыть о том, что её больше нет.
– Эй, мямля, иди сюда!
Я подняла голову, испугавшись, что обращаются ко мне, но в мою сторону даже никто не смотрел. Тот самый черноволосый высокий мальчик тащил за руку другого мальчика. Маленького, худого, немного кучерявого, с обречённым взглядом, полным слёз.
– Стой тут, мусор, – бросил высокий мальчик, ставя мелкого прямо около мишени.
Затем он вернулся на свою позицию.
– Тебе лучше не шевелиться. Я, конечно, хорош в этом, но всякое может случиться, – нехорошая улыбка расплылась на губах мальчика.
И он бросил. Метнул нож прямо в мишень. Лезвие вошло в дерево прямо рядом с мочкой уха несчастного мальчика. Тонкий, едва заметный порез, капли крови, от которых мне стало ещё хуже. Захотелось зареветь от страха, который разрывал сердце.
Черноволосый бросил ещё один нож. Тот воткнулся над головой маленького мальчика. Тот беззвучно трясся от сдерживаемых рыданий, закрывая рот рукой и пытаясь не шевелиться.