Все вокруг замирают. Кирилл выше меня на голову. Он подходит ближе, нависает и практически шипит, как змея:
– Мы с тобой уже говорили об этом, разве нет? Может хочешь занять его место, а?
По позвоночнику пробегается холодок. Тот же самый, что и в прошлый раз. Должно быть так страшно стоять там, пока в тебя целятся ножом. И так больно получать все эти царапины. Я сильнее стискиваю кулаки. Щеки начинает заливать краска. И я понимаю: если струшу снова, то мне опять будет стыдно. И я не смогу спокойно спать по ночам, как все эти недели.
– Хорошо, – я удивляюсь собственному сильному и твёрдому голосу.
– Элли, – тихо скулит рядом брат, дёргая меня за рукав кофты, но я вырываю его и иду к мишени.
Вокруг стоят перешёптывания. Друзья Кирилла смеются. Как и он сам. Я на деревянных ногах иду, стараясь не смотреть на испуганное лицо Филиппа, чтобы не сдаться и не сбежать в последний момент.
– Тебе не нужно..., – тихо шепчет он, когда подхожу ближе.
– Нужно. Уйди, – отвечаю я, буквально отпихивая его в сторону.
Я встаю спиной к мишени, желая убраться отсюда подальше. Даже с такого расстояния я вижу, какой едкой сталью блестят глаза Кирилла. Снова сжав кулаки, я вдруг понимаю, что в правой руке у меня по-прежнему кое-что зажато.
Кирилл замахивается и разжимает пальцы, отправляя нож в полёт.
Глава 1. Уже не дети. Часть 2
Я резко села на кровати, хватая ртом воздух. Вырваться из неприятного сна оказалось не так уж и просто, словно вокруг ледяная вода, а водоросли оплетают ноги и тянут на дно.
– Элли? Тшшш. Тише. Опять кошмар, малышка?
Тёплые руки обвили мою талию, утягивая обратно в горизонтальное положение.
– Нет. Не кошмар, – честно призналась я, укладывая голову на плечо Марка. – Просто приснилась моя первая тренировка. И та, на которой я надрала задницу этому хорьку.
– Ну-ну, не зови Кира так, – протянул парень, поглаживая меня по спине. – Но я помню. В первый день ты так сильно плакала, что Горыныч даже оставил тебя на скамейке.
– Ещё бы, – тихо отозвалась я, поджимая губы.
– Я всегда думал, что отец поступил тогда слишком жестоко, – судя по голосу, Марк поморщился. – Отправить тебя тренироваться всю зарёванную сразу на следующий день после смерти мамы... Жестоко.
– Нет, – вдруг неожиданно для самой себя сказала я, облизнув пересохшие губы. Освежив те воспоминания и чувства, я впервые в жизни благодарна, что так всё вышло. – Я рада, что он так поступил. Это пошло мне на пользу.
– Тебе было восемь, Элли, – скептически хмыкнул Марк, чуть меняя положение руки и теперь поглаживая мою поясницу. – Это могло сломать тебя.
– Но не сломало же, – пожала плечами я. – А сделало сильнее. Я за две недели научилась сносно метать ножи, если помнишь.
– Не нужно этого самодовольного тона, малышка, – промурчал парень мне в макушку. – Я и так знаю, что ты во многом лучшая.
– Кстати, – я вдруг вспомнила, что точно засыпала одна в кровати. – Ты как здесь оказался? Ты же вроде уходил куда-то.
– Да, уходил, – досадливо поджал губы Марк, отводя взгляд своих карих глаз. – Пытался разузнать больше, как ты просила.
– Тебя побили? – наугад спросила я. Брат не был сильным, но привык пользоваться властью отца, поэтому часто попадал в передряги. Да и зачем осторожничать, если у него есть я с такой удобной способностью.
– Да, – отозвался он всё с той же досадой. – Поэтому я и пришёл. Позволишь мне...?
Я устало вздохнула, но выбралась из его объятий и села на кровати по-турецки, спиной к парню.
– Давай. Ты сильно ранен? Сколько тебе надо?
– Не сильно, – его шёпот уже опалил моё ухо. – Лодыжка вывихнута, да ожог на запястье. У одного из охранников способность пирокинеза.
Я ощутила, как он стаскивает свободную футболку с моего правого плеча. К коже у основания шеи прижимается холодный металл. Я точно знаю, что это небольшой острый “шип”, который появляется из широкого серебряного кольца Марка, если нажать на камень-кнопку. Кожу коротко обжигает знакомая боль – значит надрез сделан.
Руки Марка снова оказываются на моей талии. Он прижимает меня спиной к своей груди, стискивая пальцы на боках. На миг его дыхание опаляет кожу, а затем тёплые губы касаются ранки. Горячий влажный язык скользит вдоль пореза, собирая вытекающую кровь. Затем он присасывается сильнее, вытягивая как можно больше целительной жидкости.