– Что ты такое говоришь?... – растерянно шепнул Марк, поднявшись с дивана в углу и двинувшись в мою сторону.
– Звучит всё очень логично, – неожиданно поддержал меня Кайл, сидя в своём кресле и постукивая пальцами по столешнице. – У вас есть, что ответить?
Все взгляды обратились к нашему дворецкому. Старик тяжело вздохнул и медленно пересел ближе к краю кресла.
– Эльвира Аристарховна, для начала сядьте. И я всё вам расскажу, обещаю, – голос его дрожал.
Я не стала усложнять, поэтому прошла и села на второе кресло для посетителей, чтобы смотреть прямо на старика. Марк бесшумной тенью встал у меня за спиной. Филипп подсел к Кириллу и Ханне на освободившееся место на диване в углу. Минхо же встал за креслом Кайла, облокотившись на спинку. В кабинете наступила полная тишина.
Дядя Володя откашлялся и начал.
– Я родился без дара. Обычный человек, не эспер. Но мне повезло. После школы я сумел пройти квалификацию и попал в один из закрытых городов, где жили только эсперы. Меня распределили работать буфетчиком в университетской столовой. Я продавал булочки, да. Там я и встретил впервые вашего отца, – старик поднял глаза на нас с Марком. – Он был лучшим студентом на курсе и, в отличие от многих других эсперов, не считал меня отбросом только потому, что я родился обычным. Также мне посчастливилось совершенно случайно столкнуться на улице с вашей матерью. С Анной, да. Она была так прекрасна тем летом в своём белом сарафане... А как она была умна! Её поразительная способность дедуктивного мышления ярко выделяла её на фоне других девушек... Это я познакомил их. Вашего отца и вашу маму. Думаю, это было самой большой моей ошибкой. Она влюбилась в него с первой встречи. Поэтому, когда Аристарх пришёл к тому, что он не желает быть марионеткой в руках правительства, она последовала за ним. За границу закрытого города, за границу закона. Что оставалось мне? Разумеется, я тоже отправился с ними. Так мы втроём и оказались здесь, вступили в мафию. От меня было мало толку, но Аристарх и Анна никому не позволяли меня трогать. А потом они поженились. Благодаря её уму и его силе внушать страх любому человеку, мы все быстро обрели высокое положение. Тогдашний босс, ваш отец, между прочим, – дядя Володя бросил взгляд на Кирилла, – он был безумно доволен своей новой правой рукой. Философия и взгляды Аристарха очень ему импонировали, а уму Анны он не переставал восхищаться. Но там, где есть успех, всегда найдётся место и зависти. Бывшая правая рука босса захотел отомстить вашему отцу за то, что он сместил его. Я предупреждал. В тот раз... Я говорил, умолял Аристарха спрятать Анну и вас двоих. Назревала буря. Только слепой не заметил бы её. Но ваш отец... Думаю, тогда он в первый и в последний раз в жизни проявил гордыню, не послушал меня. Вашу мать взяли в заложники. И убили. Убили, чтобы хоть немного выбить из колеи вашего отца и поиметь шанс, что он не сможет пользоваться своими силами от шока. Не вышло. Он заставил их сердца разорваться от страха. Но это уже не могло ничего изменить. Анна была мертва.
Я смотрела на дядю Володю и содрогалась. По его морщинистым, в мелкой россыпи пигментных пятен щеках текли крупные слёзы. Старик кривил губы, часто моргал, пытаясь сдержаться, но ничего не выходило. Он плакал, как ребёнок. Плакал также, как плакала я когда-то, узнав, что мамы больше нет.
– Моё сердце разрывалось от боли, когда я думал об Анне, о вас двоих, наполовину осиротевших из-за глупости собственного отца, – признался дядя Володя, сухой жилистой рукой вытирая слёзы.
У меня по спине бежал холодок. К чему он ведёт? Это он убил отца?
– Все эти годы я верно служил Аристарху, заботился о вас вместо Анны, думаю, она бы этого хотела, – продолжал старик. – Но в душе... Ничего не поделаешь. Я любил вашу мать. Я говорил ей об этом, но она всегда мягко отвергала меня, и ничего не рассказывала Аристарху. Его я тоже любил. Он был моим единственным настоящим другом. Но я ничего не мог поделать с той ненавистью, которая горела во мне. Я ненавидел его за то, что она умерла. Ненавидел. Пятнадцать долгих лет я хранил это в себе, сдерживал. Иногда думал, как бы отомстить... и тут же ненавидел и себя за такие мысли.