Неожиданно ему захотелось пить. Коньяк, джин, все что угодно. Хотя, наверное, это запрещено правилами. Он не стал задавать этот вопрос, но был весьма ошарашен, когда Партридж с неожиданно важным видом посмотрел на часы, которые он извлек из кармана, взглянул на Брауна и произнес:
— Ну, кажется, пришло время. Лучше закончить все это перед их приездом.
Дернувшись, как марионетка на привязи, Николас оказался подвешенным с вытянутыми вверх руками, едва балансируя на своих голых пятках. Хуже того, ему даже завязали глаза, как преступнику перед расстрелом, несмотря на то, что он и так был повернут спиной к двери. «Будь они прокляты!» — вновь подумал Николас и стал представлять себе, что он с ними сделает, когда наконец сумеет освободиться. Есть превосходные пытки, которые применяют команчи и апачи и о которых даже не знают цивилизованные джентльмены.
Он отказался от деревянного мундштука, который предложил ему Браун, и вместо этого изо всех сил стиснул челюсти.
Не стал он читать и тот нелепый «приговор», который Браун неуверенно держал перед его глазами, чтобы не усугублять собственные муки. Ну и пусть! Пусть попробуют убить его и предстать перед настоящим судом, паршивые, лицемерные ублюдки! «Начинайте!» Это голос Ньюбери? Сколько их находилось сейчас здесь, чтобы наблюдать и злорадствовать? Чарльз-то уж точно… Плеть опустилась на его обнаженный торс с жалящей лаской, дыхание засвистело между зубов, и он непроизвольно вздрогнул. Нет, черт бы их подрал, нет! Если они хотят полюбоваться на то, как он начнет скулить и молить о пощаде, то раньше увидят его в аду! Единственное! с чем он был не в силах совладать, — это содрогания его собственного тела, особенно после того, как он уже сбился со счету, а удары все сыпались и сыпались на его спину… Он успел лишь вздохнуть и задержать дыхание, чувствуя, как покрывается испариной. Когда это кончится или когда он хотя бы потеряет сознание?..
Боль — это ничто, она не существует. Седовласые падре, прогуливающиеся по Камино-Реалу, носили на себе цепи и бичевали сами себя, чтобы умертвить плоть и освободить дух. И так каждый день — во имя собственной души. Плоть — это ничто. Звуки стали какими-то все более громкими и отчетливыми, а хлопанье кнута напомнило ему погонщиков мулов, рядом с которыми он ехал верхом, наблюдая их искусство обращаться с кнутами, с беззаботной легкостью проносившимися над самыми головами мулов. Браун, если это был Браун, вполне мог бы стать таким погонщиком. Он чувствовал себя, словно бы пребывая в состоянии какой-то пульсирующей агонии, а самую мучительную боль доставляли руки, словно они были вывихнуты… Он хотел бы привстать на ноги, но они уже не выдерживали веса его измученного тела…
— Я думаю, что на сегодняшний день достаточно. — Он услышал этот голос или ему только почудилось? Однако все стихло, кроме, разумеется, его бурного дыхания, а он дышал так, словно взбежал на высокую гору. — Прекрасно, теперь вы можете его опустить.
— Он или настоящий дурак, или упрямый мошенник.
— Может быть, довольно затруднительно будет…
Голоса становились то громче, то слабее, но тут он обнаружил себя лежащим ничком и все еще живым, несмотря на чудовищную боль в спине. Только ощущение этой боли и позволяло ему сохранять остатки сознания.
— У него здесь есть вода?
— Нет, сэр, я не знал… Он в основном только задавал вопросы, а пить не просил.
— А! Ну, это именно то, что я и думал. Позднее вы сможете позаботиться о его спине. А пока дайте ему воды, я хочу услышать, что он скажет, если только еще будет в состоянии говорить.
Несколько капель воды попали ему в рот, а другие освежили лицо. Это Ньюбери. Он узнал его по голосу, ведь на глазах по-прежнему была повязка. Но Ньюбери с кем-то разговаривает, значит, он не один. И все они, возможно, любуются на его рубцы и на его состояние. Как только ад не поглотит их!
— Николас… — Вздох. — Жаль, что ты так упрям. Все это не слишком-то приятно для каждого из нас.
— Мой благородный адвокат? А я-то думал, что вам это доставляет удовольствие. Чего хочет твоя английская душа — чашечку чая, не так ли? Будь ты проклят, лицемер!
— Твои чувства понятны, но ты должен знать, что находишься сейчас не среди диких американских прерий, мой мальчик. Чего бы ты ни хотел, здесь все приходится делать как можно более скрытно. И я нахожусь тут именно в качестве твоего адвоката, поверишь ты в это или нет. Ты можешь избежать этого ежедневного испытания, если решишь быть благоразумным, а не играть в благородство, и расскажешь об этой истории всю правду. — Николас ожидал паузы, но маркиз продолжил: — Мой дорогой Николас, ты был чрезвычайно терпелив сегодня, но завтра это будет уже почти нестерпимо, а уж послезавтра… Я, видишь ли, знаю, что может наделать кнут, если употреблять его постоянно, и на что ты, в конце концов, согласишься, лишь бы избежать его! Неужели тебе доставляет удовольствие, что тебя хлещут, как кобеля, поскольку ты притворяешься, будто не залезал на эту желанную штучку, которая и является причиной твоего нынешнего положения? Если хочешь избавиться от огромного количества совсем необязательной боли, то будь правдив. Нет? Ну что ж, в таком случае я доверяю тебя заботам доброго Брауна. Это уж слишком! И до завтра!
Глава 44
Ньюбери был прав. Во второй раз было труднее, чем в первый, а в третий — очень трудно. Хуже всего бывало тогда, когда он подвергался этим растираниям, — мазь была вонючая, как лошадиный пот, и обжигала, как поцелуй плети, — а ему приходилось ожидать этого изо дня в день. Этого — и визитов Ньюбери.
В те несколько дней, когда ему пришлось помучиться, его поддерживали собственная ярость и упрямство в ответ на непрестанную лесть, чередующуюся с насмешками. Алекса, Алекса… Он так часто слышал ее имя, что временами оно отдавалось в его мозгу как звон колокола. Алекса, милая Алекса, насквозь фальшивая, лживая предательница!.. Знала ли она, а если да, то злорадствовала ли, думая о том, в какой ад она повергла его душу? Алекса в постели с Чарльзом. Может быть, ему она тоже говорила, что хочет стать для него добровольной проституткой, может быть, и перед ним тоже фланировала нагишом, вся усыпанная драгоценностями? Конечно, тайно, в интимной обстановке. О, Алекса! Что случилось с этой омытой морем, покрытой лунными поцелуями русалкой, с ее честностью и невинностью? Алекса с непричесанными волосами, с ямочкой на щеке; она царапалась, как кошка, превращаясь в бешеную самку. Она плакала с открытым ртом, как обиженный ребенок. Не сам ли он стал причиной ее измены? «После того как ты…» — так она его обвинила, и она, быть может, была права. Если она и стала законченной шлюхой, жаждущей, чтобы ею овладели, то ведь это он показал ей, что лежать с мужчиной — это удовольствие, а не утомительная обязанность. Проститутка, стонущая и всхлипывающая в экстазе, когда ей было приятно. Она тоже ждала, хладнокровно и расчетливо, когда он сломается? Знала ли она, что Ньюбери ее желает и терпеливо ждет этого дня? «А иногда честная шлюха ведет себя как леди, а леди становится бесчестной шлюхой!» «Ах, знать бы, сударь, когда?» Он хорошо запомнил это среди остального бормотания той ночью, хотя и не помнил, когда это было.
Вот и случилось так, что леди оказалась шлюхой, а бесчестную купили по дешевке. Но отдать его прежнюю русалку и деву, полную желания, Ньюбери? Был ли он ее отцом? Для Ньюбери это могло вообще не иметь значения — он слишком сильно хотел покрывать шрамами эту шелковистую кожу, слушая ее крики, и если это произошло, то опять-таки из-за него.
— Сколько их приходит? — однажды спросил он Брауна. — И женщины тоже есть?
— Да, милорд, хотя мне и не стоит об этом говорить, как вы знаете, но раз я вам не говорю, кто именно, я полагаю, что… Иногда только ваши знакомые джентльмены, иногда в компании других, порой человека четыре. А дважды, сэр, приходила леди, но она вся была закутана в плащ с капюшоном, поэтому никто не знает, как она выглядит.
— Благодарю вас, Браун. Хоть вы-то порядочный человек.
— Сэр… Сэр, если бы вы только…
— Нет. Дело зашло уже слишком далеко, разве не понятно? Слишком поздно. — Он вдруг засмеялся, и от звука этого смеха Брауну стало не по себе, как он потом сообщил Партриджу. — Видите ли, Браун, я понял, что этот мир — чистилище, и я пребываю в нем, чтобы очиститься от всех грехов, от тяжести вины за них. Боже, я мог бы с тем же успехом торчать в каком-нибудь злосчастном монастыре, как вы считаете? Там бы меня умерщвляли помимо моей воли.