Сделала рывок, но ловкие руки придержали мое тело, устраиваясь на талии. Даже сквозь шелковую ткань почувствовала тепло загрубевших пальцев, то, как они нежно гладили ткань, от чего тело только шло на встречу. Пока разум не подчинялся на выходки мужчины.
Зачем меня мучить, зачем превращать вечер в погорелый театр одних попрошаек и бездомных? Возможно, в тогдашние годы наша жизнь строилась из цветущих лилий, посаженных в клумбу, где место было приятной тайной, и знали от силы два человека. Быть может, мы были наполнены превосходством и тщеславием, но нас давно превзошла мораль и открытые глаза. Да, в любви никогда не бывает морали, это выдумки глупейших людей. Мы сами создаем свою исповедь, направляем те моральные ценности, не предназначенные для жизни, которые с точностью перетекают в любовь, в дружбу, в учение. Только один промах готов подорвать мину на поле, сражение которого заканчивается победой одной глупой ситуации — измены.
Поэтому недопустимо назвать свое отношение к нему обидой. Мужчины никогда не понимают женское сердце, они действуют беспардонно, терзающее и с капелькой иронией. Они считают, что женщина — теплый огонь, к которому стоит возвращаться после долгих скитаний по лесу в поиске еды. А это еда даже не представляет, как легко подводит себя, ведет на смертную казнь, как уничтожает то, что когда-то считалось любовью…
Королев Максим умело выполнил свою работу, вымучил из этого целый спектакль. А меня оставил у разбитого корыта, в котором лежало умирающее сердце.
На глаза навернулись слезы. Наша ситуация была похожа на дождь в осеннюю пору. Такая противная, зяблая, леденящая, что хочется быть далеко отсюда и согреваться в объятьях любимого под родным бабушкиным пледом.
— Знаю, сотворил полную ересь. Я подействовал без здравого смысла, для меня нет прощения…
— Зачем ты мне сейчас все это объясняешь? Для чего? Чтобы я упала тебе в объятья?
Взгляды перекрестились. Огонек вожделения пронесся с бешеной скоростью в глазах Макса и тут же превратился в лужу. Он молчал.
— Макс, — выдохнула, прикрывая на время глаза, — отпусти меня, наконец. Давай разойдемся, как нормальные люди, и не будем портить друг другу жизнь. Тебе незачем было меня подлавливать в коридоре, незачем было разговаривать. Ты можешь продолжать жить так, как душа к этому расположена: одиноко, при этом со стаей поклонниц, богато, все при всем, по-королевски…
— Я скучал по тебе, Астрид, — облизнул пересохшие губы, что невольно наблюдала за этим процессом.
Скучал? Я же места себе не находила первое время, а он с легкостью об этом говорит…
Нижняя губа задрожала. Я напряглась.
— Ты же сама знаешь, что без тебя мне было чертовски хреново, как и тебе без меня. Неужели ты не чувст…
— Нет! Никогда! — дерзко возразила и принялась сходить с ума в его объятьях. — Отпусти меня!
Ударила его в грудь своим маленькими кулачками, наносила на эмоциях, вкладывая больше жесткости, но Королев принимал удар за ударом, будто это иголка не больно уколола. Лицо оставалось непроницаемым, пустым, в нем лишь читалось таинственное желание.
— Опусти!
Замахнулась и нанесла пощечину, от чего его голова немного отлетела. Пока он пребывал в полном смятении, взяла в руки силу и оттолкнула от себя натренированное тело. Под смокингом проглядывались очертания нескольких лет тренировок, поневоле появляется шарм сводить с ума.
— Не смей ко мне никогда подходить, Королев! И уясни одну такую маленькую вещь, — я больше не Громова! Старая я умерла вместе с той жизнью, во что превратил ты своими собственными руками. И если ты хочешь знать, как именно я к тебе отношусь, — остановилась, вбирая в себя воздух и гневно посылая в мужчину молнии, — будь добр покинь эту страну. Видеть тебя не могу!
Резко пошла вперед, обойдя Макса, который помрачнел за несколько секунд. Он не решился пойти за мной следом, не отважился сказать мне что-нибудь еще, смело стоя и вслушиваясь в мои быстрые шаги. Ему всегда было на меня наплевать, так стоило ли говорить лживые, ни кому не нужные слова?