– Оливер. Мы демократическая страна, гарантирующая безопасность иностранных эмиссаров. Не забывайте, что Красин представляет большевистское руководство перед нашим правительством.
– Думаю, что Шип обо всем догадается, если даже мы отложим преждевременную кончину Красина на некоторое время, а потом он отойдет в мир иной от какой-нибудь исключительной болезни. Могу ли считать, что Вы уже сделали необходимое распоряжение?
– Да, Оливер. Приступайте. Относительно Эмиля можете прибегнуть к обычной схеме – изолируйте его в подвале загородного замка, а по окончании допросов замуруйте в стену с возможностью дышать. На месте захоронения оставьте тайный знак, чтобы те, кто придут на наше место через сто лет, знали, какова судьба предающих ложу.
С Мейерзоном поступайте по своему усмотрению. Главное, чтобы для Скотланд-Ярда это выглядело как рядовой несчастный случай с легкомысленным американским джентльменом.
Деятельность Красина поставьте под постоянный контроль. Пока не закончится игра с Янкелем, не трогайте его. Сейчас он понадобится нам, чтобы устроить славный британский хук в челюсть этим американским свиньям. Мы подпишем с Красиным торговое соглашение в ближайшие недели. Представляю, как будет визжать Президент Вильсон! Осенью у него выборы, и эта оплеуха придется как нельзя кстати.
Но и наркома тоже не забудем. Попозже. Только, пожалуйста, без этих вульгарных штучек со злобствующими белоэмигрантами. Надо, действительно, подумать о каком-нибудь недуге. Помнится, мы отправили в лучший мир зарвавшегося испанского консула с помощью «неизлечимой анемии». Надеюсь, запасы нужных снадобий для этой дивной болезни у Вас еще не закончились? Деньги на операцию получите из моего личного секретного фонда. Совет ложи о нашем решении в известность ставить не следует. Исполнителей привлеките из конспиративного резерва Скотланд-Ярда. Это все.
Да, кстати. Янкель Шип утверждал, что у нас сплошные провалы в тайных операциях. Вы уж сделайте все аккуратно, в наших лучших традициях. Не надо разочаровывать бедного старика.
Лицо Оливера скривила гадливая улыбка. Он поклонился и тенью выскользнул из кабинета.
22
Знакомое лицо в картузе с зеленым околышем мелькнуло в базарной толпе и исчезло, словно призрак. Митино сердце сжалось. Стало нехорошо. Забили молоточки в висках, тягучий и медленно нарастающий стон совести стал заполнять душу. Булай отошел за лабазы, присел на пень спиленного старого тополя.
– Крутенин появился, – подумал он. – Ах, как плохо. Не надо бы нам встречаться. Не хватает сил в глаза ему смотреть. А ведь родственник. Черт бы меня побрал с моим блудом… Хотя, если он знает, что я вернулся, в гости к Аннушке точно заглядывать не будет. Может, не столкнемся.
Митя сидел в тени маленького базарного сквера, а воспоминания приходили в его память. Горькие, постыдные, неизгладимые.
Шесть лет назад он залетел домой проездом в Симбирск, где планировалась крупная эсеровская акция и ему предстояло участвовать в ней в качестве представителя ЦК. Понежившись два дня на домашних перинах, Булай стал собираться в дорогу, и тут неожиданно к нему пристала Анютка, младшая сестра Аннушки, большею частью жившая в их доме и помогавшая по хозяйству. Анюте исполнилось шестнадцать лет, и она мечтала вырваться из Окоянова в большую жизнь. Ей хотелось уехать в какой-нибудь крупный город, поступить работать в пошивочное ателье и дорасти до модистки. Шить она научилась хорошо, могла выделывать кружева, и у таких планов были основания. Анютка просила Митю взять ее до Симбирска, помочь устроиться на первое время, а дальше она пошла бы своим путем. Булаю было не с руки возиться с девушкой, но похотливая тайная мысль мелькнула где-то на краю сознания и ослабила сопротивление. Он согласился, несмотря на то, что отдавал себе отчет, какая авантюра ждет эту неопытную душу.
Хуже того, он знал, что за Анюткой ухаживает молодой лесничий Крутенин. Делает он это тонко и обходительно в рассуждении малых Анютиных лет и отдаленности перспектив возможного брака. Отъезд девушки, конечно же, поставит крест на планах этого порядочного человека, с которым Митя водил приятное знакомство.