Глаза Иннокентия загорались, в них проглядывал живейший интерес и удивление.
— Но как же, как же, Николай Михайлович? — спрашивал он. — А папа называет Сибирь помойной ямой…
— Он в общем-то прав, — отвечал Ядринцев. — Такова участь Сибири сегодня, но скоро это кончится — и Сибирь станет неузнаваемой, прекрасной, самой прекрасной страной на свете.
— Добрые люди ее спасут? — спросил мальчик. — Придут из далеких стран — и спасут?..
— Нет, — сказал Ядринцев, — добрые люди вырастут здесь, на этой земле. И я уверен, что ты будешь среди них.
Однажды, оставшись наедине с Ядринцевым, подполковник сказал:
— Позвольте, Николай Михайлович, выразить вам свою признательность. Ваши уроки делают с Иннокентием чудеса — его не узнать, он буквально на глазах меняется. Разумеется, к лучшему… Но меня, как отца, беспокоит одно: не слишком ли рано пытается он понять вещи, не без вашей, конечно, помощи, — добавил с улыбкой, — которые, по правде, и взрослому-то уму не всякому доступны?
— Ну что вы, Владимир Петрович, — отвечал Ядринцев, — Иннокентий смышленый, способный мальчик, со временем он и сам во всем разберется. Зачем же его ограничивать?
— Нет, нет, Николай Михайлович, — настойчиво возражал подполковник, не меняя любезного и ровного тона, — во всяком деле должны быть ограничения. Поймите меня верно, я вовсе не желаю подвергать сомнению ваше педагогическое направление, напротив. Но я хочу заметить вам, что всякий порядок держится на тех или иных ограничениях.
— Dura necessitas, как говорится, — усмехнулся Ядринцев. — Жестокая необходимость?
— Вот именно, Николай Михайлович… Жестокая необходимость.
— Но какой же это порядок, если он ограничивает стремления человека к познанию истинных ценностей? Человек познает мир, чтобы постоянно его совершенствовать, переделывать…
— Но, но! — шутливо погрозил пальцем Рыкачев. — Этого мы вам не позволим — переделывать мир… Он и так хорош.
Подполковник был достаточно умен, чтобы не уловить в словах учителя намек на некое несовершенство существующего порядка, и он, подполковник корпуса жандармов Рыкачев, обладал достаточным тактом, чтобы, не углубляя столь скользкого вопроса, повернуть разговор в иную плоскость.
— Ах, Николай Михайлович, все мы были рысаками!.. Кстати, как вы смотрите, если я вам предложу в ближайшее воскресенье отправиться на верховых за Иртыш? Иннокентий счастлив будет…
— И я почту за счастье. Люблю верховую езду.
— Решено. А теперь чай пить. Дражайшая супруга, Ольга Игнатьевна, заждалась. Пойдемте, пойдемте, Николай Михайлович, — дружески обнял Ядринцева за плечи и доверительно признался. — Ничего приятнее русского самовара не нахожу! Слабость моя.
Вечером Ядринцев зашел к Потанину. Григорий Николаевич обещал сегодня окончательно утрясти вопрос об устройстве публичных лекций в благородном собрании. «Пора, пора бросить бомбу в стоячее болото омских обывателей», — думал Ядринцев. Он не любил этот город — было в нем что-то слишком казенное, процветала военщина, муштра, старшие по службе подсиживали младших; чинопочитание, отсутствие высоких моральных устоев в офицерской среде… Об этом часто и с возмущением говорил Федор Усов. Ядринцев знал Федора еще по Петербургу, где тот был слушателем военной академии, но в дни студенческих волнений оказался на подозрении и вскоре был выдворен из столицы… Вообще братья Усовы — и двадцатипятилетний есаул Федор, и двадцатидвухлетний хорунжий Григорий, и шестнадцатилетний воспитанник кадетского корпуса урядник Гавриил — были очень похожи друг на друга, высокие, смуглолицые красавцы, весельчаки и балагуры, надежные товарищи. Среди шинельной братии Омска они, несомненно, выделялись.
— Ну, могу тебя обрадовать, — сказал Потанин, едва Ядринцев переступил порог. — Все улажено. Публики будет много. Так что слово твое о сибирском университете может прозвучать… А мы с Федором что-нибудь о казачестве скажем. Что нового у тебя? — спросил.
— Разыскал дом, в котором родился. Постоял, поглядел с улицы, а в ограду зайти не решился…
— Постой, а как же ты дом-то нашел? Ты же говорил, что увезли тебя отсюда маленьким?
— Мать рассказывала, улицу называла, дом так обрисовала, что не узнать его невозможно… Вот и нашел, — с грустной улыбкой говорил Ядринцев.
— Ну, а как твои дела на ниве просвещения? Ладишь с жандармским подполковником? — спросил Потанин.