— Тут дело посложнее. Слишком разные взгляды у нас на современное положение вещей… Потанин засмеялся.
— А ты хотел, чтобы жандармский подполковник разделял твои взгляды?
— А что? — с вызовом сказал Ядринцев. — Разве невозможно? Вообще-то отношения у нас вполне дружеские… — добавил с усмешкой. — Человек он неглупый, даже наоборот. Любит самовар, верховую езду… Так что кое в чем мы с подполковником даже сходимся.
— Ну, я рад за тебя.
В это время за дверью послышался шорох, кто-то там осторожно поскребся, отыскивая, наверное, скобу, наконец дверь с протяжным скрипом отворилась — и на пороге встал худенький светловолосый мальчик.
— А, вот и Антоша! — весело сказал Потанин. — Входи, Антоша, входи. Чего ты, как чужой, на пороге застрял? Что нового в ваших краях?
Мальчик застенчиво улыбнулся и прошел к столу.
— А ничего нового, Григорий Николаич, — сказал со вздохом. — Намедни тятька опять перепил, дак седни рассолом отхаживался… Беда с ним! — еще раз вздохнул. — Даже в кузню не пошел. Трешшит, говорит, голова. А как ей не трешшать?..
— Нехорошо, — согласился Потанин. — Да ведь и обидно: славный человек твой отец, Федор-то Силыч, и кузнец отменный, такого мастера во всем городе не сыщешь, а против зелья не может устоять.
— А то не обидно! — поспешно сказал Антоша, и на круглом веснушчатом лице его отразилась неизбывная печаль. — Он хоть, тятька-то, добрый, напьется, дак не колобродит да не буянит, как вон сосед наш Митроха Устинов, — пытался все же обелить, оправдать отца либо хоть немного смягчить его вину.
— Да, брат, водка до добра не доводит.
— А то доводит! Тятька наш, если б не пил, дак ему б цены не было. Золотые у него руки.
— Именно так, — подтвердил Потанин, вспоминая, как встретился впервые с кузнецом Тягуновым, рыжебородым, молчаливым и медлительным человеком лет сорока. Поражали его тяжелые, кувалдообразные руки, с длинными цепкими пальцами, которыми, казалось, мог он любую железку без особых усилий согнуть, сломать либо сотворить из нее чудо невероятное — работа горела у него в руках. Было это весной. Экспедиция Струве намеревалась через неделю-другую идти в Тарбагатай. Готовились тщательно. Подобрали добрых коней. Вот тогда Потанин и познакомился с Федором Силычем Тягуновым, который помогал снаряжать подводы, подковывал лошадей… Однажды разговорились, и кузнец поделился своею заботой: был у него сынишка, страсть какой понятливый, грамотей мог бы из него выйти, каких в тягуновской-то родове и не бывало… Потанин заинтересовался мальчиком. Пообещал, вернувшись из экспедиции, непременно с ним заниматься. И слово сдержал. Антоша Тягунов был теперь частым гостем у Потанина. Занимался он охотно, с большим усердием. Плату же брать за обучение Потанин отказался, чем смутил и растрогал до слез кузнеца. «Ну, Григорий Николаич, век не забуду вашей доброты! — благодарил Тягунов-старший. — Даст бог — и я в долгу не останусь».
Потанин усадил мальчика за стол, дал ему карандаш и бумагу, ласково подмигнул:
— Что ж, брат Антон, будем сегодня математикой заниматься. Скажи-ка мне, какие арифметические действия ты знаешь. Прошлый раз мы об этом говорили…
Ядринцев улыбнулся, глядя на них, и вышел незаметно. Подумал весело: «Ну вот, приступила Сибирь-матушка и к арифметике!..»
Ядринцев посылал Кате «пудовые» письма, от нее же получал коротенькие, полные холодного равнодушия записки. Должно быть, никак она не могла простить ему внезапного отъезда. Обида сквозила в каждой строке и даже между строк — и письма Катины, суховатые и сердитые, казались еще милее и дороже. Катя сообщала о том, о сем, а в конце письма, как бы между прочим, добавляла: «А за мной тут начал ухаживать один гвардейский поручик…» Или: «Поручик тот, о котором я писала, продолжает оказывать всяческое внимание и домогается моей руки… Что мне делать, ума не приложу?»
Ядринцев не верил ни в какого «гвардейского поручика» (хотя почему бы ему и не быть?), но вида не подавал и отвечал в шутливо-серьезном тоне: «Поступайте, Катенька, по совести и душе — как они вам подскажут. А поручику вашему передайте, что скоро я вернусь в Томск и вызову его на дуэль».
Утром, в половине девятого, Потанин отправлялся на службу. Работа переводчика большой радости на приносила, являясь для него далеко не главным занятием, но отнимала уйму драгоценного времени. А у него еще не обработан экспедиционный материал — фольклорные записи, сведения о горах Ирень-Хабирг и Заир, коллекция растений, собранная в долине Тарбагатая… Как и прежде, два-три раза в неделю приходил Антоша, и Потанин, несмотря на всю свою занятость, давал ему уроки.