— Тут не кружкой пахнет, — усмехнувшись, сказал Федор и вдруг увидел младшего брата Гаврилку, стоявшего на пороге, в двери спальни. Навострив уши, Гаврилка ловил каждое слово и каждому слову, должно быть, удивлялся — такое-то о царе где еще услышишь!.. Увидев брата, есаул вспыхнул, привстал, и глаза его, узковатые и острые, как два лезвия, гневно блеснули.
— Ты почему здесь? — спросил он тихо, едва сдерживаясь, чтобы не сорваться на крик. Гаврилка вздрогнул и отшатнулся от двери. — Ты почему здесь? — внушительно повторил Федор, чуть повышая голос. — Почему не спишь?
— Да я спал, но вот… Да ты не бойся, — проговорил Гаврилка, мучительно краснея, — не бойся, я все понимаю…
— Что ты понимаешь? Урядник Усов! — гаркнул Федор. Когда он сердился, был недоволен младшим братом, он всегда так к нему обращался. — Урядник Усов, марш в постель… Немедленно! Кому говорят?
— Ладно, — сгорая от обиды и стыда, повторил Гаврилка. — Ладно, я пойду… только и ты меня теперь ни о чем не проси.
— Отставить разговоры.
— Как записочки любовные носить, так урядник…
Все дружно захохотали. Федор тоже усмехнулся и погрозил младшему брату кулаком.
— Дождешься ты у меня… Будешь вот и по воскресеньям в корпусе оставаться.
Григорий неожиданно вступился за брата:
— Оставь его, Федор. Он уже не маленький. Если хочешь, могу за него поручиться.
— Конечно, не маленький! — воодушевленный поддержкой, горячо сказал Гаврилка. — Все понимаю. Думаешь, подведу? Ни за что!
— Не подведет, — подтвердил Григорий. — В шестнадцать-то лет человек обязан отвечать за свои поступки. Не подведет, ручаюсь.
Федор крякнул недовольно, искоса глянув на Григория, потом на Гаврилку, все еще стоявшего у двери, и коротко махнул рукой:
— Ладно. Только смотри мне…
Конфликт был улажен. И Ядринцев продолжал читать, теперь уже не прерываясь до конца, как бы на одном дыхании:
— «Что сделало правительство для Сибири и для образования ее жителей, для развития несметных ее богатств? Хуже чем ничего! Жители северного Эльдорадо так же бедны теперь, как и до открытия золотоносных россыпей, ибо все сокровища попали в руки беспутных хозяев, грабителей… Фабричная, заводская промышленность не могут развиваться в Сибири и по недостатку рабочих рук и по ничтожности сбыта произведений, а в этом виновато все то же правительство, продолжающее политику препятствия свободному заселению сибирского края. Кяхтинская торговля, захваченная в немногие руки (своего рода монополия), не принесла Сибири и половины должных выгод. Не перечтешь всех подлых мер и узаконений, какими петербургское правительство тормозит и убивает промышленность и торговлю Сибири.
Вся просветительная деятельность правительства ограничилась лишь тем, что оно насылало в инороднические районы миссионеров, годных скорее в заплечных дел мастера, чем проповедников возвышенного христова учения…
Оно, правительство, до сих пор, несмотря на просьбы и явную потребность, не разрешило в Сибири открытия университета, показывая тем, что, подобно всем тиранам, оно боится света науки и знания.
…Таково положение Сибири. И долго еще будет таким, если сибиряки не употребят всех усилий, чтобы освободиться от этого ига. И будет ли конец их терпению? Не вечно же оно? Нет, не вечно! Сибиряки уже довольно настрадались. Сибирь может быть экономически самостоятельною республикой, это не подлежит сомнению…
Какие же средства представляются к свержению ига? Мы знаем, что российский народ страдает так же, как и сибирский, мы знаем, что он уже заявил свои требования на свободу и явился борцом против общих притеснителей наших, вдохновители и глашатаи свободы и правды не раз умирали в наших рудниках; теперь они имеют уже целую организованную партию в лице Русского центрального народного комитета, поставившего своей целью всеобщее восстание для освобождения всей нашей Русской империи. Мы, сибиряки, братски подаем руку российским патриотам для совокупной борьбы с нашим общим врагом!..»
Ядринцев дочитал и, не спеша свернув по сгибам листы, положил в карман. Только тогда поднял глаза и внимательно посмотрел на друзей, сидевших безмолвно, потрясенных услышанным; прошла минута, две — никто не проронил ни слова. Сидели, точно оглушенные. Стекло лампы, висевшей над столом, закоптилось, тускло светило, и в комнате стоял желто-серый полумрак. Надо было вынуть стекло, почистить, снять с фитиля нагар… Надо было кому-то заговорить, чтобы прервать эту гнетущую тишину.