– Я сделал глупость, – говорил он много позже, вспоминая об этом, – но тем не менее должен сказать…
– Замолчи, замолчи, – говорил Матвеев.
Он объяснил Безайсу свою точку зрения. Один человек дёшево стоит, и заботиться о каждом в отдельности нельзя.
Иначе невозможно было бы воевать и вообще делать что-нибудь. Людей надо считать взводами, ротами и думать не об отдельном человеке, а о массе. И это не только целесообразно, но и справедливо, потому что ты сам подставляешь свой лоб под удар, – если ты не думаешь о себе, то имеешь право не думать о других. Какое тебе дело, что одного застрелили, другого ограбили, а третью изнасиловали? Надо думать о своём классе, а люди найдутся всегда.
– Быть большевиком, – сказал Матвеев, – это значит прежде всего не быть бабой.
Но Безайс с ним не соглашался.
Открыв глаза, он увидел Матвеева, наклонившегося над ним и нащупывавшего сердце.
– Вынь руку, Матвеев, – сказал он, поднимаясь и стыдясь своей слабости. – Пальцы холодные.
– Можешь ты встать?
– Попробую. А ты как?
Он повернул голову и почувствовал, что у него замёрзли уши. Оглядевшись, он увидел над головой тёмное, усеянное звёздами небо. Матвеев стоял на коленях и поддерживал его за плечи.
– Я совершенно замёрз, Матвеев, – сказал Безайс, трогая уши и пытаясь встать. – Ты цел?
– Я-то ничего.
Безайс тёр уши и медленно собирался с мыслями. Он осторожно потрогал голову. Слева кожа на темени была рассечена, и кровь медленно сочилась по щеке.
– Здорово они меня отделали, – сказал он виновато.
– Это все в твоём вкусе, – желчно ответил Матвеев. –
Ну, скажи, пожалуйста, кто просил тебя лезть? Зачем это нужно?
– Да я тут ни при чем, – капризно возразил Безайс, прикладывая снег к рассечённой голове и морщась. – Во всем виновата эта дура. Не мог же я спокойно смотреть, как её насилуют!
– Легче, – сказал Матвеев. – Она сидит позади тебя.
Безайс оглянулся и смутился. Девушка стояла позади него, как и Матвеев, на коленях, и молча грела руки дыханием.
– Если вы считаете меня дурой, – сказала она обиженно,
– то сидели бы спокойно. Я сама выпрыгнула.
Положение было неловкое, и Безайс придумывал, что ему сказать, когда снова почувствовал себя нехорошо.
Прошло несколько пустых мгновений, в которые он видел, не сознавая, лицо Матвеева, снег, небо. Минутами он слышал звуки голосов. Он чувствовал только, что замерзает совсем.
– Нет, – услышал он голос Матвеева. – Поезд делает в среднем двадцать вёрст в час. Нельзя же так.
– Я ничего не понимаю, – устало ответила она. – Мне всё равно.
Потом он почувствовал, что Матвеев трясёт его за плечи. Сделав усилие, он сел и попросил папироску. При свете спички он увидел её лицо, полное, с веснушками на розовых щеках. Хлопья снега белыми искрами запутались в её светлых волосах. По щеке до подбородка алела царапина. В вагоне ему отчего-то казалось, что у неё чёрные глаза и худое, нервное лицо. Он снова зажёг спичку, но она отвернулась, и Безайс увидел только оцарапанную щеку и шею, на которой курчавились мелкие завитки волос.
От папиросы у него закружилась голова, и тело начало цепенеть в зябкой дремоте.
– Как она называлась, эта станция? – спросил Матвеев.
– Вы не знаете, Варя?
– Не знаю. Может быть, нам лучше вернуться…
– Нет, пойдём вперёд, – ответил он, бесцельно копая каблуком снег. – Ах, черт, какая глупая штука! Вот ещё не было печали!.
– Это все из-за меня.
– Да бросьте вы, – оборвал он её. – Ну, из-за вас. Что из этого?
«Скотина», – подумал Безайс. И вслух сказал:
– Она тут ни при чем. Это я виноват.
– Вот-вот. Ты… – начал Матвеев, но замолчал и махнул рукой. – Как у тебя дела? – прибавил он спокойнее. – Можешь ты идти?
– Могу. Но только лучше развести костёр и остаться здесь до утра.
– Нет, нет, никаких костров. Так скорей можно замёрзнуть. Идёмте, пожалуйста.
Ему казалось все это невыносимо глупым.
– Холодно, – сказала она, ёжась. – Вы в ботинках? Как же вы пойдёте?
– Как-нибудь, – ответил он сухо.
Он оглядел её согнутую, осыпанную снегом фигуру, и ему стало жалко её. «Чего это я в самом деле? – подумал он.
– Она-то при чем тут?»
– Безайс, не спи, пожалуйста, – сказал он.
– Я не сплю, – ответил Безайс. – Я есть хочу.
– Потерпи немного.
Они встали. Безайс пошатнулся и снова сел на снег.
Матвеев и Варя подняли его, положили его руки на плечи и повели. Безайс с трудом передвигал ноги, чувствуя непреодолимое желание заснуть. Кровь с шумом стучала в висках, перед глазами расплывались радужные круги. Его тянуло лечь, расправить немеющие руки и закрыть глаза.