Мечтательность, – остаток варварства, – опасное качество для делового человека. Она убивает осторожность, искривляет перспективу, придает ложную форму вещам, отбивает чутье. Семену Ивановичу надо было чутко и недремно сидеть в темном углу, наблюдая за посетителями.
Он же распустил крылья и нарвался. Сухой палец надавил ему на плечо, и ледяной голос проговорил:
– Ну, а теперь пожалуйте со мной, поговорим.
Перед ним стоял красавец Прилуков. Семен Иванович слабо застонал, вытащил из-под себя затекшие ноги. Прилуков сказал:
– На полдороге к монастырю свернете по шоссе, голубая дача – вторая направо, там ждите.
На голубой даче, в опрятном зальце, куда вошел
Невзоров, на стене висел портрет Николая Второго, убранный крепом. Семену Ивановичу стало робко. Он почтительно присел на один из венских стульев, отражавшихся в навощенном паркете. Ни одной соринки на полу, ни одной мухи на стене. Успокоительно попахивало сдобными хлебцами. «Сразу видно – аристократы живут, –
подумал Семен Иванович, – быть все-таки не может, чтобы они меня на мокрое дело послали».
В это время из боковой двери вошел астраханский драгун, уже знакомый Невзорову по пароходу. Надутое лицо его было воспаленное, вздернутый нос посапывал, глаза без ресниц были мутные. Видимо, у него вдребезги болела голова с похмелья.
– Здравия желаю, – достойно и не без поспешности сказал Семен Иванович, поднявшись со стула. Драгун ответил хрипловатым шепотом:
– Здравствуй, сволочь.
И уставился тухлыми глазами на Невзорова.
Семен Иванович, конечно, пренебрег таким обращением и доложил, что пришел по приказанию Прилукова.
Драгун опять сказал:
– Морду разобью.
– За что-с?
– Разобью морду – тогда узнаешь за что.
– Я всегда готов всемерно пострадать на пользу отечества, но не заслужил, извиняюсь, вашего крайнего обращения.
– У, сукин сын, дерьмо, – говорил драгун, обходя кругом Невзорова и глядя ему то на ноги, то на голову.
Положение Семена Ивановича становилось настолько щекотливым, что он подался к выходной двери, но драгун сейчас же запер ее и готовился, видимо, въехать в ухо.
– Обрился, мерзавец, скрываешься, феску надел. .
– В первый раз вижу такое обращение. – Семен Иванович прищурился для выразительности и загородился стулом. Драгун молча развернулся, но Семен Иванович успел присесть. Вошел Прилуков и раздельно, как на морозе, проговорил:
– Теплов, потрудись без рукоприкладства. (Драгун неохотно отвернулся от Невзорова и потащил из заднего кармана галифе серебряный портсигар с кистью.) Ну-с, господин Невзоров, у нас остается один сегодняшний день.
Завтра известное вам лицо переезжает на жительство в
Константинополь, так как, не в пример прочим, через своих сионских мудрецов получило разрешение и даже визы.
– Господин Прилуков, да как же, да где же? Ведь известное нам лицо сидит цельный день в номере, на прогулку выходит – где людно. Я бы с радостью с ним покончил. .
– Одним словом, Невзоров, вы помните наш разговор?
Даю честное слово, завтра пойду к французскому коменданту и выдам вас на предмет повешенья...
– Ну, для чего же, господин Прилуков. .
– Потрудитесь молчать. Вот револьвер. – Прилуков вынул из кармана маленький браунинг и положил его перед
Семеном Ивановичем на стол. – Он принадлежит известному вам лицу, украден у него сегодня ночью. Меня совершенно не касается – где и как вы ликвидируете это лицо. Предоставляю это вашей находчивости. Постарайтесь, чтобы выстрел был в голову, по возможности не в затылок.
Вы разожмете ему правую руку и вложите револьвер. Это будет самоубийство.
Семен Иванович, как загипнотизированный петух, глядел на револьвер. Драгун проговорил плачущим голосом:
– Миша, позволь – ему в морду въеду, смотри, он раздумывает.
Тогда Семен Иванович сунул револьвер в карман пиджака, пошел к двери и спросил, не оборачиваясь:
– После этого буду свободен?
– После этого можете убираться ко всем чертям.
Семен Иванович сел на лавочку против гостиницы и ждал, когда Бурштейн выйдет гулять. Это были сквернейшие часы в его жизни, – а вдруг проклятый жидюга так нажрется за обедом, что без прогулки завалится спать?.
Что делать тогда, – в окошко лезть к нему ночью? Семен
Иванович вспомнил, как мылся с ним в бане на карантине.
«Надо было тогда его из шайки кипятком окатить крутым,