стыке губ парная слюна, по разгасившейся щеке слюна: сладок и мертвецки пьян молодой сон. В каждой груди румяное сердце ворковало голубем. А железное кораблево сердце металось в железном бое.
Сигналист выделывал:
Зу-зу-зу-зу-зу-зу-зу-ууу..
Зу-зу-зу-зу-зу-зу-ууу..
Побудка.
По кубрику бежал Федотыч, за ним вахтенный начальник, старшины. Бежали со свистками, с дудками, с криком, ревом, с крепкой моряцкой молитовкой, ровно с крестным ходом:
– Вставать, койки вязать!
– Э-ей, молодчики, поднима-а-айсь!
– Вставать, койки вязать!
Слаще молодого поцелуя утренний сон, не оторвешься.
Из–под казенных шинельных одеял лил, бил крепкий дух теплых молодых тел. Недовольные глаза сердито в начальство.
– Счас, сча...
– Разинули хлебалы...
– Рано, чего бузыкать безо время..
В позевотину, в одеяло, в храп. Это те самые разговорчики, которых так не любил старый боцман. И вторым ходом шел Федотыч с шумом, руганью и свирепыми причитаньями. Шутка ли сказать, двенадцать годков боцманил старик, к лаю приохотился, ровно поп к акафистам. От самого последнего салажонка до боцмана на практике всю службу до тонкости произошел. Каждому моряку с одного погляду цену знал. Крик из него волной, а до чего прост да мягок был старик и сказать нельзя. Вторым ходом шел, стегал руганью больнее плети:
– Вставать!
Время в обрез. Вскакивали молодые моряки, почесывались. . Койки шнуровали, бросали койки в бортовые гнезда. Пятки градом. В умывальне фырк, харк. Краснобаи рассказывали никогда не виденные сны.
– Кипяток готов?
– Есть!
Котелки, бачки, кружки, сухари ржаные, сахару горсть па целую артель. Только губу в кружку – сигнал на справку.
Чавкать некогда, все бросай, пулей лети наверх. Прав Федотыч: раньше вставать надо. Пятки дробью. Через полминуты на верхней палубе в нитку выстраивались шеренги.
Перекличка гремела устоявшимися за ночь молодыми голосами. Капитан с полуюта отзывал Федотыча от строя и морщился: ругань слышал капитан.
– Воздерживайся, старик, приказ, строго...
– Есть – кратко отвечал боцман в счет дисциплины, а самого мутило. Он долго пыхтел, сопел загогулистой трубкой в смысле несогласия.
– Ну? – опрокидывался на него капитан.
Горячую трубку в карман, руки по форме, в просмолку словам договаривал:
– Декрет декретом, Вихтор Дмитрич, а при нашем положении без крепкого слова никак невозможно.. И то сказать, слово не линек, им не зашибешь. Так только, глотку пощекотать...
Капитан в свое время тоже ругаться любил. Сумрачный отвертывался, ломались брови, ломались в злой усмешке сжатые губы. Говорил с откусом капитан, форменная качка в душе, не иначе. Федотыч знал своего хозяина до тонкости, до последнего градуса.. Вздрайки ждал..
– Службу забыл, а еще старый боцман!.. Вышибалой тебе быть, а не боцманом военного корабля! Команду распустил! Безобразие! За своих людей ты мне ответишь!
– Есть! – Федотыч мелким мигом смаргивал.
Капитан-то, Виктор Дмитрич, тяжеленько вздохнул, ровно море переплыл, да и давай-давай чесать:
– В строю стоять не умеют. Подтянуть! Первую шеренгу левого борта на два дня оставить без берега! На полубаке вечером песню пели «Нелюдимо наше море» – запретить! Самовольная отлучка с корабля рулевых Маркова и Репина. Неделю без берега и по пяти нарядов! Почему проглядел вахтенный начальник? Расследовать и привлечь!
Подробности доложить через полчаса лично. . Вчера, после вечерней окатки палубы, плохо протерты колпаки вентиляторов, блеска должного нет. Недо-пусти-мо!.. Виновного наказать по своему усмотрению!
– Есть! – повернулся боцман да ходу: приказ дополнять.
Сам вернул его:
– Постой... Погоди.
Тяжелый, как падающая волна, капитан хлопнул боцмана по плечу, жадно вгляделся в его грубое, простой дубки лицо.
– Относительно ругани ты, боцман, безусловно, прав. У
меня у самого язык саднит, а все ж воздерживайся.. Да–а.
Капитан вздохнул, вздохнул Федотыч.
–
Ничего не попишешь, Вихтор Дмитрич,
ба-а-альшущий шторм идет, надо держаться.
– Да, дуют новые ветра. Ничего не попишешь, старик, надо держаться.
Широкой волной, буй-порывами хлестали, ветрили новые веселые ветра.
* * *
Через весь корабль гремела, катилась команда: