– Третьи и седьмые номера, стройся на левых шканцах!
– Шевелись!
– Треть, седьмые номера, на лев шканцы!..
– Подбирай пятки!.
– Треть, седьмые номера..
Бежали боцманы и старшины, начиналась разводка по работам. Солнце на ногах, команда на ногах, команда верхом на корабле. Вперегонышки: швабры, метелки, голики. Плескался песок, опилки. Веселое море опрокидывалось на палубу, заливало кубрик. Глотки котлов отхаркивались корками накипи. Топки фыркали перегаром, зернистой угольной золой. Всхлипывали турбины. Ходили лебедки, опрокидывая кадки шлаку в бортовые горловины.
Крик дождем, руг градом, работа ливнем.
Солнце горячими крыльями билось в мокрую палубу, щекотало грязные пятки, смехом кувыркалось солнце в надраенной до жару медной арматуре и поручнях.
Руки ребячьи, а хваткие, артельные. Глаза – паруса, налитые ветрами.
Глотка у Федотыча о-го-го:
– Давай-давай, живо, ребятишки!.. Бегай!. Брыкин, бего-о-ом!
Глядеть тошно, когда в самую горячку какой-нибудь раззява шагом идет и брюхо распустит, ровно на прогулке.
Башку оторвать сукиному сыну, службы не любит.
– Бега-а-ай!.
Такое у Федотыча занятие, никому из команды ни минуты покоя не дать, всем дело найти. Гонять и гонять с утра до ночи, чтоб из людского киселя настоящих моряков сделать, на то он и старший боцман. В проворных руках сигналистов плескались разноцветные флажки. В утробе кораблиной молодые моряки под присмотром инструкторов моторы перебирали, знакомились с деталями машин.
По капитанскому мостику бегал старший помощник: маленький, визгливый, цепкий. Брось в тысячную толпу, сразу узнаешь – военный. Выправка, посадка головы, корпус – орел. Привычка кричать с детства осталась, да и положение обязывало: какой же это к черту помощник, если кричать не умеет? Старпом сердит: вчера спуск флага вместо обычных шести отнял тридцать секунд. Позор, черт знает что, скоты! Старпом угнетен, старпом удручен, он любит точность и свой корабль, плохо спал, до завтрака не дотронулся – в чувствах расстройка. Перегнувшись с мостика, он кричал на полубак, в визге злость жег.
– Не плевать!. На борту не виснуть!. Ходи веселей!.
Назаренко, два наряда!.
На полубаке, на разостланном брезенте, чтоб палубу не вывозить, разметались сменившиеся с вахты кочегары.
Солнце лизало их шкуры, пропыленные угольной пылью,
ветер продувал легкие. Кочегары с мрачным весельем поглядывали на мостик и переговаривались вполголоса:
– Лай, лай, зарабатывай хлеб советский.
– Злой что-то нынче...
– Он добрым никогда и не был.
– Держись, палубные, загоняет.
– И чего, сука, орать любит?
– Дворянин, да к тому еще и юнкер, аль не видал анкету-то?
– Аа-а...
– Оно и похоже..
Шлюпки на рейде в голубом плеске: гребное ученье. В
такт команде размеренно падали весла, откидывались гребцы,
– Весла!
– По разделеньям, не спеши!
– На во-ду! Раз, два!..
– Раз, два!..
– Навались!..
– Оба табань!..
– Суши весла!.
– Шабаш!.
– Запевай!.
Загребные заводят:
Во, тече течет река-а-а-а,
С речки до-о-о-о-о по-то-ка
За де-евочкой матрос
Гонится-а- а-а да-ле-ко.
Гремела сотня глоток:
Год проше-е-ол, и дочь идее-е-о-о-т
К матери у-ны-ло,
На рука-а-ах у ней лежи-ит
Матросе-о-о-о-нок ми-лый.
Море качелилось, песня качелилась, качелились блесткие крики чаек.
* * *
Зу-зу-зу-зу!. Зу-зу-зу-у!.
Сигнал на купанье. Команда по борту.
Федотыч бодрит левофланговых:
– Гляди, не робей. . Воды не бояться, не огонь.. Казенное брюхо береги... Снорови головой, руками вперед!
– Есть!
Боцман руку на отлет:
– См-и-ирна!
Шеренга замерла.
– Делай, раз!
Рубахи на палубу.
– Два!
На палубе штаны.
– Три!
Лятки за борт.
В пене, в брызгах сбитые загаром тела Горячие брызги глаз. Пеной, брызгами крики. На борту Федотыч махал руками, кричал, его никто не слушал.
– Го-го-го-го-го-го-го-го-о-о-о-о-о!..
* * *
В обеденном супе редкая дробь крупы и ребра селедочьи. На второе – по ложке пшена. Выручали ржаные сухари.
– А .....! – коротко выругался оглушенный казарменной жизнью комсомолец Иванюк.