– Мы превратились, – продолжал он уже более спокойным тоном – в некое подобие полигона, только похуже тех, на которых испытывали, да и испытывают разные виды оружия. Какая-то неведомая сила не даёт нам остановиться, осознать опыт даже не прошедших поколений, нет, наш собственный опыт. Что-то не позволяет нам сделать выводы, так нам необходимые. Что-то не позволяет нам, как говорят брокеры, зафиксировать прибыль. Я уже говорил вам и повторю снова, есть только один способ зажить по-новому – это открыто отвергнуть старое. Мы, как вкладчики фальшивого банка в вязанных шапочках-петушках. Глупые и жадные, всегда хотим большего. Нет, чтобы остановиться и уйти домой с хорошей прибылью, и всю жизнь успокаивать себя тем, что удача не бывает вечной. Вместо этого мы дожидаемся, когда настанет тот самый заветный час, который и превратит нас в пресловутых обманутых вкладчиков.
Старик замолчал и устремил взгляд в пол. Словно собираясь мыслями.
– Мы, в каком-то смысле, – продолжал он – чем-то похожи на компьютер, который всё время перезагружаясь, вынужден вновь и вновь открывать для себя тот простой факт, что шестёрка таки меньше чем туз. А когда мы понимаем это наконец, именно на конец друг мой, ибо как правило только в конце жизни к нам и приходит всё то, что нужно обычно в начале, бывает уже поздно. Новые поколения уже подросли и уже стройными колоннами уходят мимо нас на взятие очередных мельниц, чтобы, как и всегда проиграть эти неизвестно кому и неизвестно кем затеянные бои. Не знаю, Алексей Иванович, понятно ли я объясняю, ведь вы в сущности ещё совсем молодой человек. Но всё же эти мысли я должен до вас донести. Я понял только здесь, что с таким трудом накопленная поколением память словно списывается куда-то так и не будучи востребованной. И потому мы вынуждены из века в век топтаться на своём кровавом месте, ожидая нового великого князя, грозного хана, доброго царя, мудрого вождя или честного президента, который устроит нашу жизнь за нас.
Старик замолчал. Молчал и я. Я не знал о чём думал старик, но я думал в этот миг только о том, что меня ещё никому и никогда не удавалось заставить так себя уважать, как это удалось этому тщедушному с виду, доброму человеку. А ещё я думал о том, что, сколько бы лет жизни не было мне отпущено судьбой, и как бы ни сложилась в дальнейшем моя жизнь, у меня отныне всегда будет свой судья. Судья, которого я унесу в своём сердце. Судья, которому я добровольно в этой камере вверил судить меня и мои поступки судом строгим, но справедливым.
– Алексей Иванович, – обратился ко мне старик – какой сегодня день недели?
– По-моему вторник. – сказал я – Завтра день допроса. Кстати можете меня поздравить, Шопен-Гауэр распорядился следующий допрос провести в подвале в тёмную, как он сказал, и чтобы проводили его какие-то стажёры. Я понятия не имею, что это значит.
– А вот я прекрасно знаю, что это значит, – сказал старик при этом улыбаясь – и это очень кстати.
– То есть как это? – не понял я, куда он клонит.
– Ну как вы не понимаете? Вы же молодой, должны воздух свободы за версту чуять, – старик подмигнул мне. В его голосе слышались задорные озорные нотки. Он явно что-то затеял.