– Да не волнуйтесь вы так обо мне, Алексей Иванович, со мной ничего не произойдёт! – сказал улыбнувшись старик, видя, что мне по-прежнему не нравится его план.
Впрочем, улыбка его была такой, что я сразу понял, что он и сам не до конца верит в то, что говорит.
– Ну, если уж на то пошло, сказал он положив свою ладонь поверх моей, то подождите меня четыре часа. Столько обычно продолжается допрос. Если я вернусь, а я вернусь, мы посидим и вместе подумаем как вам, ну хорошо-хорошо, как нам отсюда выбраться. Я давно не на службе, но кое-какие связи всё же в верхах остались.
После он ненадолго замолчал. Когда он вновь заговорил, я не узнал его голоса. Он был тихим и смиренным.
– Знаете, Алексей Иванович, когда я шёл сюда – сказал он глядя в окно – я чувствовал, да нет, не чувствовал, я знал наверняка, что этот раз будет для меня последним. Я уже говорил вам друг мой и здесь и дома я ни раз и не два оставшись наедине с собой задумывался о том, какой мне смысл оставаться в живых. Думал спокойно без трагических срывов. Думал так, как прежде думал о том, где я проведу свой очередной отпуск. Но вдруг я задумался над тем, что меня ждёт там, куда я отправлюсь, в той стране ночи и мрака? Найдётся ли там достаточно милосердия, для того, чтобы стереть остатки моей памяти? И вот однажды я собрался с силами и бросил свою фантазию в глубины тёмного, бывшего некогда любимым и родным, но ставшего с некоторых пор чужим и холодным города “ЛОКАРРО”. Моя фантазия бродила по улицам знакомым мне с детства и мне показалось, что ей не за что зацепиться в этой холодной ночи страха. Но когда я засыпаю, то во сне я вижу себя молодым, полным сил. Я гуляю по солнечному городу моей юности и тогда мне кажется дорогой Алексей Иванович, что моя душа наполняется чем-то таким из чего, сумей я выразить словами свои чувства, могли бы получится не плохие стихи. Правда я совсем не помню своих снов и не умею сочинять стихов.
Я смотрел на этого человека, слушал то, что он говорит и вдруг осознал так же ясно как и то, что однажды умру, что, всё, что случилось со мной до этого дня, это не более чем штрих, эдакий кракелюр, который даже возможно украсит когда-нибудь мой эпос, если конечно план, придуманный стариком, удастся, а для него это последний день жизни. ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ ЖИЗНИ. Я присутствовал при акте самопожертвования. И ни более, ни менее.
В одно жуткое мгновение, когда я, таким образом, встретился со своей смертью, которая, придя за своим страшным даром, уйдёт без него, но вместе с тем и не с пустыми руками, что-то во мне изменилось навсегда.
По-видимому, мои мысли отразились на моём лице, поскольку старик принялся меня успокаивать.
– Повторяю друг мой: не волнуйтесь вы так – говорил он улыбаясь – ничего плохого со мной не произойдёт, а вот вы второго допроса можете не пережить. Молодёжь у нас очень усердная. Кому как ни мне, некогда важному чиновнику славного города Локарро, это знать.
Это, по-видимому, была чистая правда. Старик знал о чём говорил.
– И потом, – продолжал старик – мы – чиновники этого города – в конце концов имеем право, если не обязанность, хоть раз на себе испробовать плоды своего многолетнего труда.
Глядя на его сияющее лицо, я вдруг его понял. Да, он не мог оставить камеру по средством побега. Поскольку именно в этот момент он, из человека, который принял сам по своей воле, решение, согласно с вердиктом своей совести ограничить свою свободу, превратился бы в жалкого гнусного беглого уголовника, не упустившего свой жалкий гнусный шанс. Подобно древним римлянам которые полагали, что восстание это доблесть рабов, доблестью в то время как доблестью свободного гражданина является подчинение без принуждения к этому. Так и доблести преступника – побег, противовесом честного человека является умение удержать себя от побега, даже когда двери той камеры, которую ты занимаешь, не запирают на замок и не приставляют к двери охранника. И сразу за этим ко мне пришло понимание того, почему он ни разу не попробовал заговорить со мной о возможности побега. В городе-тюрьме сбежать из камеры это значит просто сменить одну камеру без надзирателя на другую, в которой за тобой будут надзирать все, от мала до велика. Ты спросишь, читатель, что было дальше? Да-да, ты спросишь меня об этом. И ты имеешь на это полное право. Ибо наверняка полагаешь, что я должен был остановить старика, убедить его, что не в силах принять его жертву. Наверное, ты прав. Но я вынужден тебя огорчить, ибо в тот миг я, несчастнейшее из существ, принял его жертву и в душе был очень рад, что меня миновала чаша сия.