ГЛАВА 26
В дальнейшем события разворачивались, как и предполагал Сиваш-Обраткин. На следующее утро, в положенный час дверь в камеру открылась, и вошёл высокий полицейский, которого я прежде никогда не видел. В одной руке он держал холщёвый чёрный мешок, а в другой резиновую дубинку.
– Носков, на допрос! – по-военному крикнул он.
От звука его голоса едва не посыпалась штукатурка с потолка. В последний миг я едва не вскочил с нар и не сказал, что Носков – это я. Но старик оказался расторопнее. Поднявшись на ноги, он почти по-военному крикнул, “Я!” при этом заговорщицки подмигнув мне. На его лице светилась победная улыбка. Это была улыбка свободного человека, сделавшего свой последний, свободный выбор. И в этот миг во мне что-то словно оборвалось. Судорожные попытки удержать на лице маску безразличия, которую я надел до этого, вернули мне часть самообладания. И так, как они на что иное я не был способен я подбежал к нему, когда он уже повернулся чтобы выйти из камеры и схватив его руку стиснул её изо всех сил как бы прося этим стремительным пожатием прощения, а он глядя на меня ответил таким же крепким рукопожатием. Затем он вышел старательно и тихо закрыв за собой дверь, и я ощущал еще какое-то время его уверенное спокойное пожатие. Оставшись один я подошёл к своим нарам и лёг.
Мой взгляд упал на нары Сиваш-Обраткина и я увидел на них маленький клочок бумаги. Непроизвольно протянув руку я взял его и поднёс к глазам. Это был пропуск из тюрьмы постояльца камеры номер “300” С.С. Сиваш-Обраткина. Моё сердце готово было вырваться из груди.
Ещё недавно я счастливейший из обладателей выигрышного лотерейного билета, который хоть достался мне несколько необычным путём, но зато подарил мне право жить дальше, теперь, лёжа на спине, я долго и беззвучно плакал, не отирая слёз. Да-да-да, я просто привязался к этому доброму, весёлому и умному человеку. В прочем у меня оставалась ещё призрачная надежда, что старик вернётся с допроса живым и невредимым, и мы вместе продумаем, как нам выбраться из этого узилища. А после мы пойдём туда, где меня ждёт мой Мерседес и вместе отправимся в путь. Я никогда не был суеверным, но в этот раз я до хруста скрестил пальцы, не забыв перед этим попросить господа не отнимать у меня моего друга.
Я, кажется, уже говорил выше о том, что бывают мгновения, когда время может резать как бритва. Мне в каком-то смысле повезло. Я вновь удостоверился в этом. Ожидание сделалось просто невыносимым. Мгновения черепахами переползали из остывающего прошлого в готовое вот-вот взорваться настоящее. Но я готов был бы ждать возвращения старика до скончания всех времён, если бы оставался хоть один шанс. Только сейчас я понял, почему старик принял когда-то то решение, которое мне показалось в своё время таким странным,– осудить себя самого на заточение. В этом мире, в этих городах лежащих у ведущей в неизвестность дороги, где всё лучшее, чем только может гордиться человеческая душа, дойдя до своего предела, обернулось в свою противоположность. Где с любовью могут истязать, а из ненависти, пресмыкаться. Где богатые кушают в дешёвых забегаловках, чтобы пережёвывая твёрдо-каменные котлеты из тухлого мяса с особым наслаждением осознавать, что денег, которые они имеют, им хватит на то, чтобы не только пообедать в самом дорогом ресторане города, но даже и купить его. В этом мире, где человек, всю жизнь проживший с той стороны решётки, но так ни разу и не познавший, что такое свобода, и только осудив сам себя на срок в тюремной камере с открытыми дверями может ощутить себя по настоящему свободным. В этом мире странным был я.
Да-да читатель я был неорганичен окружающей меня действительности, ибо та действительность, из которой прибыл я, при всех её недостатках, была, нет –нет, не хорошей, и не даже терпимой. Она была нормальной. А значит, состояла как из добра, так и из зла, и граница между ними проходила в сердце каждого человека. И каждый человек, в какой бы момент его жизни перед ним не встал выбор, сам должен был решать для себя на чьей он стороне.
Не знаю, сколько времени я так пролежал. Но то ли сказалось перенапряжение душевных сил, то ли напротив слабость ещё не до конца восстановившегося, после предыдущего допроса организма сделала своё дело, а может всему виной был солнечный свет проникающий в камеру сквозь решётку на окне и падавший мне на лицо. Так или иначе, но я провалился в сон. Во сне я видел длинную улицу в перспективу которой уходили…но нет, не дома, а высокие старые шкафы, полки которых были заставлены книгами. Какая-то сила влекла меня вперёд. Но другая сила, не менее властная, удерживала меня на месте. Вдруг впереди мелькнуло что-то алое. О господи, огонь. Я увидел, как огонь не правдоподобно быстро обнимал один шкаф, заполненный мудрым молчанием, веков за другим. Пламя всё ближе и ближе приближалось ко мне. И в тот момент, когда жадные языки уже облизывали ближайший от меня шкаф, я открыл глаза и тут же увидел отсвет пламени на противоположной стене. Нет не может быть в ужасе воскликнул я вскакивая с нар, и в ту же секунду я осознал, что то, что я принял за отблеск огня было ничем иным как ярким отсветом проникшего в мою камеру вечернего заката. И пусть этот огонь не способен был причинить мне не малейшего вреда, мне от этого было ничуть не легче, ибо это означало, что старик не вернётся уже никогда. Я потерял навсегда своего друга. «Что там могло случиться?» – мучительно думал я. Точнее я пытался заставить себя так думать, надеясь подсознательно на то, что смогу придумать иной ответ нежели тот, который был для меня вполне очевиден. На полу возле двери стояла тарелка с кашей и кружка чая, поверх которой лежал кусок хлеба. Это был его ужин. И хотя я испытывал голод, я не прикоснулся к еде. В тот миг мне почему- то казалось, что именно эта еда есть последнее, что отделяет меня от правды произошедшего. И всё-таки правда была неумолима. Не следовало обманывать себя. Мне оставалось только сделать всё возможное, чтобы жертва моего друга не оказалась напрасной. Ему бы, наверное, не хотелось обмануться в своих ожиданиях.