В восхищении поцокав языком он взял чашку и сделал очередной маленький глоток. Поставив чашку, он откинулся на спинку стула и устремил свой взгляд в небо поверх моей головы. Какое-то время я не решался нарушить его молчание. Наконец, когда пауза несколько затянулась, я сказал.
– Викентий (как не пытался, а слово “Ермолаевич” так и не смог из себя выдавить), вы мне так и не ответили, за что убили вашего отца?
– За то, что он плохо выполнял свои обязанности – он посмотрел мне в глаза и ответил равнодушным тоном.
Какое-то время я смотрел ему в глаза силясь понять не харахорится ли он. По всей видимости он и впрямь так думал.
– Знаете, Алексей Иванович, – сказал вдруг Вакитка – вы не сильны случаем в астрономии?
– Нет – ответил я, не понимая куда он клонит.
– Жаль, – произнёс он продолжая глядеть в даль, – я слышал от кого-то из моих учителей, что какая-то планета, не помню точно какая, совершает оборот вокруг солнца, за сто шестьдесят пять лет. Наш земной год, протекай он на той планете, растянулся бы до бесконечности.
– Кажется, эта планета называется Нептун – сказал я.
– Что? – переспросил Вакитка.
– Планета на которой оборот вокруг солнца равен ста шестидесяти пяти земным годам называется Нептун – повторил я.
– Да, Нептун. Бог моря – сказал Вакитка – Вот этот самый водный бог и разорвал ту проклятую трубу.
В его голосе я услышал плачущие нотки. Сейчас это был обычный ребёнок. Только изуродованный жестокостью и цинизмом.
– Скажите Алексей Иванович, вам приходилось терять близких? – спросил он посмотрев на меня. В его глазах стояли слёзы.
Да-да, читатель это были самые настоящие человеческие слёзы.
– Приходилось, – ответил я.
– Так вот, – сказал Вакитка – тот год, когда убили моего отца, показался мне бесконечным. У вас было так же?
–Не помню, сказал я пожав плечами. Много времени прошло.
Он помолчал какое-то время смотря куда-то в сторону, а после посмотрев мне в глаза произнёс, – Я хочу попросить вас, Алексей Иванович, пожалуйста, не говорите об этом разговоре Марусе, обещаете?
– Обещаю – ответил я.
– А ещё я порошу вас не говорите о том что увидите сейчас – сказал он и в тот же миг расплакался.
Я не знал, что мне делать. А потому поступил как вероятно должен поступать взрослый мужчина, когда рядом с ним плачет ребёнок. Я просто поднялся со стула подошёл к нему и позволил ему уткнутся мокрым от слёз лицом в мою куртку. Положив одну руку ему на плечо, второй я гладил его непокорные светлые кудри. Так прошло несколько минут. Я снова посмотрел на особняк и чтобы отвлечься мыслями позволил себе поразмышлять. Не знаю как для тебя дорогой читатель, но по моему мнению мало что являет собою картину столь же пугающую и безотрадную, как выстроенный в стиле чопорной роскоши особняк, большие окна которого больше походят на витрины крупного магазина.
В таких домах, где бы они не находились, наверное, должны жить поколение за поколением самые странные обитатели, каких только видывал свет. Фанатичные приверженцы странного культа роскоши. Культа, который сделал их добровольными изгоями, среди себе подобных. В этих домах они должны были процветать вне тех нравственных ограничений, что сковывали их сограждан, но сами при этом оказывались в постыдном рабстве у часто весьма мрачных порождений собственной фантазии. В отрыве от себе подобных все душевные силы этих отшельников устремлялись в совершенно неизведанные русла, а болезненная склонность к самоограничению и жестокая борьба за поддержание завоёванного статуса среди себе подобных развили в них самые мрачные и загадочные черты характера, ведущие свое происхождение из мрачных глубин человеческого естества. Практичные по натуре и циничные по воззрениям, они не умели правильно грешить, то есть разрешать себе только те проступки, за которые потом можно было бы извиниться если не перед богом, то хотя бы перед собственной совестью и перед пострадавшими от их грехов. И как следствие, когда они грешили, ибо человеку свойственно ошибаться, то единственное, что их заботило так это чтобы их грязное тайное не сделалось грязным явным, и потому постепенно теряли всякое чувство меры в том, что им приходилось скрывать.