С этими словами он сунул руку в карман штанов и вынул пачку купюр.
– Это от Викентия Ермолаевича – старик протянул мне пухлый конверт на котором большими буквами детским почерком было написано “ЗА ПОПОЛНЕНИЕ КОЛЛЕКЦИИ”.
В конверте, как я и предполагал, были деньги. Пачка синеватых банкнот в банковской упаковке. Всё это было очень кстати.
– Ну что-же, поблагодари от меня свою хозяйку и Викентия… – помолчав немного я всё же скрепя сердце добавил – Ермолаевича.
Старик кивнул. Конверт с деньгами я убрал в бардачок. Усаживаясь в салон и поворачивая ключ зажигания я снова ощутил пьянящее чувство зовущей дороги.
Выехав со двора я направил Мерседес в сторону трассы. Но после, передумав, я ещё в течении двух часов колесил по улицам города. Люди попадавшиеся мне по пути чётко делились на две категории: очень бедно одетых и одетых очень хорошо. На одной из улиц мне пришлось простоять в пробке добрых сорок минут. Сначала я подумал как истинный Москвич что пробка создана власть имущим. Но мне объяснили, что пробку создала очередная забастовка как бы казать по мягче не очень состоятельной части жителей города. Мне не хочется употреблять по отношению к этим людям слова употреблённого Марусей. На этот раз толпа была куда больше той, что я видел накануне с балкона. А окинув ряд стоявших в пробке автомобилей я нашёл, что кроме моего мерседеса из машин которые можно было бы назвать приличными было две много три. Остальные были дешёвые малолитражки, маршрутки и служебный транспорт. Против чего они на этот раз, зло подумал я. Когда пробка “рассосалась” я поехал дальше. На одной из улиц я случайно увидел того самого мужика, голове которого вчера нашёл такое замысловатое применение Вакитка. Этот человек сразу выделялся из прохожих, к слову не обращавших на него ни малейшего внимания, своими многочисленными кровоподтёками и ссадинами, покрывавшими его голову. Он с задумчивым видом разглядывал какое-то объявление, приклеенное к покосившемуся фонарному столбу. Казалось, что ещё немного и столб обрушится прямо на головы прохожих.
«Нет, дорогой Викентий Ермолаевич, ты как хочешь, но папочку вашего, земля ему пухом, глядя на то, как обстоят дела с коммунальным хозяйством города, если и не убить, то уж как следует публично выпороть не помешало бы.»
Как я не пытался, мне не удавалось ни как вспомнить имени этого человека. Вместе с тем я подумал, что не побеседовать с этим субъектом будет не простительной ошибкой. Может он сообщит мне что-то такое что научит меня истинному вселенскому смирению. И с этим смирением мы с Ленкой, когда я вернусь в Москву, обретём наконец то согласие, которого нам так прежде не доставало. А почему бы и нет? Моя супруга, конечно, не ангел, но чтобы колоть на моей голове орехи, до этого, пожалуй, ещё далеко. И потом у меня в бардачке лежали деньги, врученные мне мучителем этого человека и мне показалось правильным и справедливым если от щедрот мучителя, что-то пусть и посредством меня, перепадёт и мучимому.
Остановив машину я окликнул его. Когда он приблизился, я спросил.
– Послушай, землячок, не хочешь выпить? Я угощаю.
Владимир, я наконец вспомнил как звали этого бедолагу, без раздумий согласился и спустя несколько минут мы сидели в довольно грязном маленьком кафе. Кроме нас за столиками коих кроме нашего было ещё четыре никого не было. На моё предложение обращаться к нему на “ВЫ” он наотрез отказался. И я испытал даже что-то вроде стыда, осознавая, как легко мне было согласится на его условия. Я заказал бутылку водки и несколько бутербродов с колбасой и сыром. Когда принесли заказ я спросил его: – слушай, я вчера видел, как у тебя на голове орех того.
– Ах вот вы про что? – улыбнулся мужик.
– Расскажи мне, Володя, как ты дошёл до жизни такой – спросил я осматривая его лоб усеянный следами, оставленными деревянным молотком.
Не спеша выпив рюмку, он отёр рукавом губы, недоверчиво глянул на меня и он начал свой рассказ. Я честно говоря ожидал душещипательной истории моего визави. Но как выяснилось причина была довольно банальной. Его предок по материнской линии когда-то тоже принадлежал к чиновничьей касте. Одно это могло бы гарантировать Владимиру пресловутое место под солнцем. Но он провинился перед богами. Владимир так и сказал: «провинился перед богами», за что и были низвергнут с Олимпа в гнусную действительность города Кошкари. Его проступок заключался в том, что во время очередного бунта он занял позицию быдла. Занимая в городе довольно высокий пост он не раз и не два видел собственными глазами как из бюджета города под самыми благовидными предлогами изымались гигантские суммы. Дураком Владимир не был и потому понимал, что это может означать лишь хищения. Конечно скажи он об этом во всеуслышание то это воспринялось бы ну если не похвально, то с пониманием. Правила жизни его страты подразумевали подобные телодвижения. Более того почти все его знакомые время от времени занимались разоблачениями своих же товарищей. Конечно в пределах допустимого. Чтобы у плебса нужный гормон попал в кровь. Не более. Ошибка Владимира заключалась как раз в том, что он рассказал о своём открытии по секрету своему старому и как ему наивно думалось верному другу. И на этом его счастливая спокойная жизнь закончилась. Социальная страта, к которой он принадлежал отныне не видела в нём своего. Вскоре к нему стали наведываться всякие проверки. Офисная мелочь, которой прежде полагалось вставать, когда он переступал порог кабинета теперь перестала даже здороваться при встрече. А спиной он разве что физически не ощущал насмешливые взгляды. Вскоре он стал ощущать на себе несколько более пристальное чем обычно внимание начальства. Проще говоря к нему начинали придираться, а если сказать совсем честно его начали выживать со службы. Как известно, кто ищет, тот найдёт. Вот и искавшие за что бы уволить Владимира нашли-таки к чему придраться, и он оказался уволен. Какое-то время он наивно полагал что ему удастся восстановиться на службе поговорив с влиятельными знакомыми. Такие у него имелись. Он обивал пороги когда-то столь гостеприимных для него кабинетов, но единственным результатом его хождений была страшная боль в ногах. Ни в одном из кабинетов которые он посетил ему не предложили сесть. После он возложил свои надежды на закон. Он подумал, что ему удастся защитить свои права в суде. Как никак в городе его знали хорошо. Суд не решится манкировать правами пусть и когда-то, но всё же высокопоставленного гражданина. Но увидев, как во время заседания по его делу судья, которой оказалась молоденькая девушка лет двадцати, не больше, достала термос бутерброды и не обращая внимания на говорившего в этот момент Владимира принялась за еду он не выдержал и покинул зал суда. Его бывшие знакомые чурались его словно прокажённого. Владимир не сердился на них. В глубине души он понимал, что их поведение сродни поведению птиц, оберегающих свои гнёзда и птенцов. Конечно он не раз и не два ловил на себе сочувственные подбадривающие взгляды, но тем дело и ограничивалось. В целом люди реагировали на произошедшее Владимиром так как по большей части реагировали люди на несчастья других люди со времён Адама и Евы. У одних языки работали без остановки. Другие в тайне радовались , что на этот раз беспощадный молот судьбы ударил по кому то другому. А были и те, о времена, о нравы, кто не преминул подчеркнуть своё положение, или лучше сказать использовал несчастье случившееся с Владимиром в качестве фона, на котором их собственное бытие заиграло новыми красками и гранями. Что же как говорится кому война, а кому мать родна. Потом начались проблемы по серьёзнее. Пару раз приходя домой он находил в своём почтовом ящике какие-то справки. Справки касались его квартиры. Он набирал телефоны соответствующих организаций чтобы выяснить в чём дело, но на другом конце провода ему сообщали что его проблему рассмотрят в свою очередь. На этом дело и завершалось. Бумажки тем временем приходили и приходили. Вскоре и он выяснил, что квартира, которую он занимает была оформлена с какими-то нарушениями, и ему вскоре придётся её освободить. То, что сначала ему казалось возможным стало абсолютно неизбежным. Не прошло и месяца как Владимир оказался на улице. Любой другой на месте Владимира пробовал бы хотя бы восстановить хоть что-то из рассыпающегося на глазах бытия. Но проблема заключалась в том, что на месте Владимира был сам Владимир. А он то как никто другой знал что если машина к которой и он некогда управлял взялась за человека то не жди пощады. На улице стояла осень. Он бродил по тем улицам которые прежде видел только из окна своей служебной машины. его мысли вращались вокруг одной проблемы, что делать дальше. Его взяли в свою компанию только тени и они бродил вместе по ночному городу. Он то и дело бросал взгляд на лучащиеся тёплым уютным светом окна подобно одному персонажу, имя которого он не помнил, который оглядывался на окна своего дома, чтобы удостовериться в том, что его дома нет. Пару раз он пытался прибиться к быдлу. Он подходил к большим кострам разведённым прямо посреди дворов, завелась с некоторых пор в городе такая мода, во круг которых суетились весело гомонящие люди в