ГЛАВА 16
На всём протяжении пути к городу мне встречались стада каких-то слишком уж тощих коров и облезлых овец. На въезде в этот город меня встретила вывеска, укреплённая на длинной жерди. На вывеске было написано крупными буквами “ТЫЛДЫМ”. Так я познакомился с очередным пунктом моего странного путешествия. Впрочем, жизнь города Тылдыма оказалась гораздо прозаичней и ближе к земле чем я ожидал.
У самого въезда в город мне на пути попалась огромная куча навоза, над которой кружились огромные зелёные мухи. Ничего необычного в жизни этого города я не увидел, по крайней мере глядя через окно моей машины. Признаюсь, в тот момент я даже испытал что-то вроде разочарования. Судя по тому какие восхищёнными взглядами прохожие провожали мой Мерседес он весьма броско выделялся на фоне общей нищеты и упадка. Наверное, он казался гротескным недоразумением. Золотым зубом во рту у прокажённого. Пожалуй, этот город наиболее точно отражал в своём облике моё, сознаюсь, весьма не лестное представление о жизни в провинции. Грязные улочки, укрытые какой-то странной субстанцией, состоящей из покрытого трещинами асфальта, куч щебня, не россыпей, а именно куч, и красного непонятного вещества, которым были заполнены выбоины в дороге. Чтобы выяснить, что это такое мне пришлось остановить автомобиль и выйти. Красная субстанция оказалась ничем иным как колотым кирпичом. Немного подумав я решил всё же некоторое время постоять и осмотреться чтобы не показаться городу Тылдыму не учтивым гостем. Помятуя какие взоры прохожие кидали на мой автомобиль отходить от машины далеко я не решился. Погода была чудесной. Всевышний как всегда оставался на высоте. Я осмотрелся по сторонам, после чего сложил увиденное с прежними наблюдениями и вот, что у меня получилось: Город Тылдым было бы наверное, точнее назвать посёлком городского типа. По крайней мере несколько десятков чёрных от времени деревянных двухэтажных домов в моём понимании ну никак не дотягивали до того, чтобы называться городом. Даже Ульти на фоне раскинувшейся передо мной ветхости выглядели бы вполне элегантнейшим, фешенебельным культурным центром. Дома были сгруппированы в одном месте, словно скопом они надеялись отбить наступление моря. Утро выдалось тихим; по небу плыли большие и ленивые облака. Сквозь щели между домами проглядывала зелёная водная гладь. Людей на улицах было немного, но зато те, кто встречались на моём пути, одним своим видом надёжно глушили в моей душе всякое желание пообщаться.
Кажется, у Киплинга в одном стихотворении рассказывается о том, как после смерти душа человека, который в дни жизни не проявил себя ни как ни на поприще добра, ни на поприще зла, является самой презираемой из всех и её не берут ни в Ад, ни в Рай. Наверное, этот город, такой же презираемый изгнанник из жизни. Не вызывающий у путешественников вроде меня ни страха, ни одобрения, ни ненависти, ни даже жалости. НИЧЕГО. Я не желал оставаться частью этого унылого его прежнее состояние и вернувшись в салон автомобиля повернул ключ зажигания, нажал на педаль газа. Я пересёк весь город за несколько минут и не найдя в нём ничего заслуживающего места в моём повествовании миновал городскую черту и поехал дальше.
Возможно случись тебе, дорогой читатель, оказаться на одном из холмов, цепь которых протянулась до самого горизонта и увидеть маленькую чёрную точку двигающуюся по дороге, оставляя за собой пыльный след, ты решил бы, что это какой-нибудь другой путник мчащийся в знойную даль? Но нет, это был никто иной как я.
На ночлег я остановился на берегу мутной не слишком глубокой реки, с глинистыми берегами, поросшими раскидистыми кустами и высоким, в человеческий рост тростником. Из зарослей тростника то и дело вспархивали чирки бекасы и другая водоплавающая дичь.
Проснувшись рано, я вышел из машины и направился к реке. Подойдя к кромке воды, я опустился на корточки и зачерпнув ладонями тёплую, пахнущую тиной, воду умылся. Остатки сна как рукой сняло. В воздухе царила прохлада. Изредка в тишину вонзались птичьи голоса. После я с аппетитом позавтракал бутербродом с колбасой и концентрированным томатным соком.
Вскоре я уже снова ехал вперёд. Прошёл, наверное, час или полтора, когда вдали показались белые коробки. Да–да, читатель, как ты уже, наверное, догадался, меня ждал очередной город. И назывался он, если верить вывеске, изготовленной из длинного полотна, растянутого меж двух длинных жердей: “Заводь”. Об этом мне поведал огромный, довольно потрёпанный плакат, укреплённый на большой раскидистой берёзе.