Я смиренно покачал головой, про себя думая о том, что в конце концов не важно, верит мне он или нет, но, во-первых, то что я там был это точно, не привиделась же мне в конце концов шишка на затылке, а во-вторых, мне во что бы то ни стало нужно было снова попасть в город если я не хочу разделить участь странных обитателей этих мест. Не пешком же мне в конце концов продолжать путь.
После “Хозяин” я про себя окрестил его так, в конце концов он в этом доме и впрямь был хозяином, указал мне на грубо сколоченный табурет стоящий у столика у окна. Когда я сел “хозяин” достал из одного из стенных шкафов серый холщёвый мешок. Я посмотрел на него вопросительным взглядом (слова на него судя по всему действовали слабо) давая понять, что мне не понятен смысл его действий. Это принадлежало Грустным страницам, сказал он продолжая улыбаться, Грустные страницы уснул на долго и очень крепко. Пусть себе спит. Это, и он кивком головы указал на мешок, осталось после него. Посмотри. Развязав мешок я вынул из него и положил перед собой на стол толстую тетрадь с коричневой обложкой и Библию. Библия была в очень плохом состоянии. Но время тут было ни при чём. Было видно что ею очень часто и если можно так выразится неистово пользовались. Это осталось от Грустных страниц, сказал Хозяин, а сам он ушёл спать и будет спать крепко и долго. Очень крепко и очень долго, повторил он слова, которые я уже наверное запомнил до конца своих дней. Отодвинув от себя Библию я открыл тетрадь и едва пробежал взглядом по первым строчкам сразу понял, что это был дневник. Хозяином дневника был некто Казаринов Сергей Владимирович. И был этот Казаринов Сергей Владимирович как следовало из записей, никем иным как священником. Это обстоятельство пусть не на всё, но на многое проливало свет. В частности, мне стало ясно, что означает словосочетание “Грустные страницы”. Я бросил взгляд на библию. Человек взявшийся донести содержание этой книги до постоянно улыбающихся людей, которых я видел по дороге сюда, не мог бы рассчитывать на иное прозвище, учитывая их более чем скромный словарный запас. Оставалось непонятным одно что случилось с этим самым Грустные страницы. Что имел ввиду мой провожатый когда говорил, что они уложили этого самого Сергея Казаринова более известного здесь как Грустные страницы спать, спросил я себя и отвечать мне не захотелось. Впрочем, кое какие мысли о случившемся здесь уже стали меня посещать и мысли эти были мрачны. Хозяин не прощаясь вышел из вагончика плотно закрыв за собой дверь, обитую каким-то тряпьём очевидно для защиты от холода. Оставшись один я снова вернулся к дневнику. Видимо писавший его хотел чтобы его прочли ибо написан он был в форме обращения или чего-то вроде писем другу. Другом его, как следовало из записей, был его однокашник по духовной семинарии некто Максим. Кстати из того что в дневнике писавший обращался к адресату называя его полным и красивым древнеримским именем “Максим”, а не опускался до фамильярного “Макс” говорило, по крайней мере лично для меня, что автор человек в высшей степени серьёзный. Я углубился в чтение.
Первое ноября: сегодня первый день как я прибыл к этим людям чтобы вернуть их к вере. Не спрашивай Максим как мне удалось достичь этих мест ибо это требует отдельного рассказа, которому здесь не место. Ещё издали я увидел их. Они грелись у костра. Едва я подошёл к костру возле которого они грелись как они прижались тесно друг к другу, и я услышал одно слово, но произносимое множеством голосов. Брг, Брг, Брг. Признаться, я сначала не понял, что означало это странное восклицание. Как ни пытался я наполнить его смыслом ничего не получалось. В конце концов я оставил свои тщетные попытки и вооружившись я решил вооружится Горациевой максимой”Ничему не удивляйся” и продолжать наблюдать. Тайна этого восклицания мне открылась позже, но обо всём по порядку. Ко мне на встречу поднялся высокий мужчина средних лет. Случалось-ли тебе дорогой друг встречать глаза ребёнка у взрослого мужчины. У этого человека были именно такие глаза. Я подумал, что по -видимому он является среди этих людей кем-то вроде лидера или вождя. Я ожидал что он если не поздоровается со мной, то хотя бы спросит кто я, откуда и зачем приехал. Но вместо этого он стал без лишних слов стаскивать с меня мою куртку. И ты знаешь Максим как я поступил. Я отдал ему её. Да-да отдал без лишних слов. Но не торопись восхищаться моим поступком, ибо отдал я куртку не потому что считал её не очень важной для себя вещью. Совсем нет. Как раз на оборот, такой поступок был чреват последствиями ибо начались холода. Я отдал куртку по тому что не взирая на всё то чему нас учили так долго в семинарии я проявил малодушие. Или, если не играть словами, я просто струсил. Я испугался за свою жизнь Максим. После я много раз возвращался в мыслях в этот день и к этому костру и прокручивая эту ситуацию всякий раз поступал так же. Что сказать Максим, человек слаб. В этой избитой фразе друг заключена чистая истина. Вечером того же дня после молитвы отходя ко сну я подумал о правильности выбранного мною пути. Нет-нет Максим я не перестал тогда верить в Бога. До этого было ещё далеко, но вместе с тем я вдруг в один миг стал и тем, кто исповедует и тем, кто исповедуется. Странное это было ощущение, чем-то сродни тому, которое я испытывал, когда будучи ребёнком пытался играть сам с собой в шахматы, и всякий раз ловил себя на мысли что не могу абстрагироваться от того что мне нельзя вставать ни чью сторону, ибо в противном случае игра превратится в глупые поддавки. Вместо этого я не просто принимал одну из сторон, но и начинал подыгрывать той стороне, которая была ближе к победе. Вот и здесь я убеждал своё запуганное “Я”, вина которого, если таковая и была заключалась только в том, что оно возжелало вопреки всему и далее прибывать в этом бытии, что впредь боятся не следует. Что такое поведение не достойно пастыря божия. Что нужно поворачиваться в трудную минуту к опасностям лицом. И почти сразу понял, что, говоря это, я снова обманывал себя. Я снова сам с собой играл в глупые поддавки. Наверное, Максим ты должен бы меня спросить, почему, не воззвал я к имени Его в тот страшный для меня момент. Ответ увы прост, потому что, возможно впервые в жизни почувствовал настоящую угрозу своей жизни. Может быть в тот момент я и понял, что говорить о том. что смерти боятся не следует и по-настоящему не испугаться её когда она из пусть и полезной но всё же абстрактной вероятности внезапно переходит в разряд реальной возможности совсем не одно и тоже. И к своему стыду моя жизнь в тот момент для меня была дороже всего на свете. Вот так Максим и испытывает должно быть нашу веру Он. Мне очень горько об этом говорить, но первое Его испытание я провалил. Так началось моё знакомство с этими людьми.