В этих словах в его покрасневших как на морозе щеках было что настолько детское настолько беззащитное что не удержавшись я подошёл к нему и обнял его. Так мы простояли несколько минут, во время которых меня не оставляло чувство, что оставь я его, это будет равносильным тому, чтобы бросить на дороге только что сбитого ребёнка, и я решился.
– Слушай Коля, – сказал я, отстраняя его от себя и заглядывая в его голубые глаза, наивность которых и его нелепые большие очки возводили в какую-то непостижимую степень – поехали со мной, бросай это всё к чёртовой матери, поехали! Чего тебе делать тут? Поехали!
На какое-то время мне показалось, что я сумел пробить брешь в его по-комсомольски закалённой душе, но эта брешь моментально затянулась. Передо мной снова стоял человек-скала, которому нужно нести повседневную вахту и вести изо дня в день никому не нужный много лет учёт. Он покачал головой.
– Нет, не поеду, они – и он кивнул в сторону откуда мы только что пришли – без меня пропадут.
Он сказал это с каким-то особенным вызовом, весьма забавным в устах человека его комплекции.
– Да и потом нужно составлять отчёты – и он снова улыбнулся своей детской улыбкой.
Я, признаться, так и не понял, чем была его последняя реплика: шуткой, призванной разрядить обстановку, или ему и впрямь нужно было срочно подготовить никому не нужный отчёт.
Коля согласился прокатиться со мной до въезда в город.
– Понимаешь, – объяснил он, когда мы ехали по тихим и чистым улицам – нельзя чтобы жители посёлка видели меня. Я ведь для них – бесплотный дух. Дух мёртвого города ‘’ЗАВОДЬ’’. Живого то, как ты понимаешь, меня им бояться особо нечего – с этими словами он, повернувшись ко мне развёл руками словно предлагая мне ещё раз рассмотреть себя.
Я согласился с ним, сравнив про себя его тщедушную фигурку с пусть и несколько потрёпанной, но коренастой фигурой жителя посёлка, приютившего меня на ночь. Из всех возможных чувств вид этого стража города вызывал разве что чувство жалости, и почти не преодолимое желание его немедленно накормить. Я вспомнил про пакеты с едой лежащие на заднем сидении. Оглянувшись я увидел, что пакеты на месте. Когда я остановился что бы высадить его я предложил ему взять себе кое-что из моих припасов. Он густо покраснел, но согласился. Я отдал ему добрую половину моей провизии. Глядя, как он прижимает к груди мои подарки и при этом улыбается счастливой улыбкой ребёнка я вдруг непроизвольно сунул руку в карман надеясь найти там конфету. Карман подвёл. Конфеты в нём не было. Более всего в данный миг Коля напоминал мне карикатурного крестоносца, который пытался взять штурмом непреступное прошлое. Я крепко обнял его на прощание. Отъехав на несколько сот метров, я посмотрел в зеркало заднего обзора. Город Заводь, этот плод человеческого гения, как приз, который так жестоко разыграла между участниками этой своеобразной лотереи судьба, вновь предстал передо мной во всей красе. Во истину судьба ничего не даёт даром, но проблема в том, что даже давая не даром, она при этом ещё и не всегда честно назначает цену, которую она желает получить. И очень часто ценник оказывается куда как дороже, чем приобретение.
Лучи солнца отражаясь в ещё видимых окнах делали их похожими на наполненные слезами глаза. Эти мысли навеяли на меня грусть, и чтобы отогнать их я устремил свой взгляд на восток, куда мне предстояло ехать. Чёрные острые линии теней, отбрасываемые тополями, что росли по бокам от дороги, пересекали холмы словно стрелки армий на карте.
В зеркало заднего обзора я видел, как мне долго махал в след, по-детски улыбаясь, простой, застрявший в своей комсомольской юности и порабощённый ею простой русский мужик Коля, который если для чего и был рождён на этот свет, то стать бухгалтером строительной бригады. Бухгалтером с большой буквы «Б».
Затем мой Мерседес покатил с горы, и я потерял его из виду. Я увидел его целинку вновь, когда он уже шёл по направлению к городу к которому он остался верен до конца странной почти истеричной верностью. Он шёл чтобы снова приковать себя к месту своей вечной ссылки. Гордый и обречённый как военный трубач. При слове трубач я вспомнил его оружие, и улыбнулся.
Во истину настоящая интеллигенция – нервная система нации. Внезапно меня осенило одно прозрение. Я вдруг с ясностью понял, что герой это прежде всего тот, кто способен на поступок, не обещающий никакого геройства в любом его срезе. Ты можешь говорить о любви весь день, ты можешь говорить о любви изо дня в день, ты даже чёрт возьми можешь устать говорить о любви и утомить того, кто тебя слушает, но приходит момент в котором ты должен сделать нечто такое, что повлечёт за собой обыденность, и именно этот момент и проявит, кто ты есть на самом деле. Парень который остался там в дали, мне понравился, потому что он был и есть самый настоящий герой с большой буквы “ Г ”.