Его версия была столь глупой, что мне сразу стало понятно, что никакие доводы логики мне не помогут. Сам хозяин сидя тут же за столом продолжал паскудненько улыбаться. “Несчастная женщина” за всё время разговора не проявила к происходящему в паре метрах от неё ровным счётом никакого внимания и наигрывала какой-то упоительно-нежный ноктюрн.
– Ну как вам моя версия, – спросил Шопен-Гауэр – могло так быть в принципе или нет?
Он улыбнулся с видом человека чьи труды увенчались заслуженным успехом.
– Наверное, в принципе могло быть и так, – пожал я плечами – если бы не было иначе. Но, во-первых, всё что вы только что изложили в качестве версии настолько нелепо, что мне даже как -то неудобно это обсуждать. А во-вторых, милостивый государь, вам, как представителю закона, следовало бы знать, что возможность допущения того или иного преступления, как вы изволили выразится “в принципе”, это не больше чем теоретическое положение, а не факт, в котором можно обвинять человека.
Тут я подумал о том, что слишком перегибаю палку. Его мыслительные процессы, остановившиеся где-то на уровне армейской казармы, могли бы и не справится с объёмом предоставленной для обработки информации, и выдать санкцию на кардинальное решение проблемы.
– Ладно, собирайся, – сказал Шопен-Гауэр – хватит болтать, сегодня переночуешь в моей гостинице.
При этих словах он сложил в четверо листок с вехами моего славного боевого пути, и убрал его в свой портфель. Затем он поднялся из-за стола, посмотрел на хозяина дома, и они обменялись любезными улыбками. В этот момент хозяйка сменила тему и заиграла что-то надмирно-торжественное.
«Крепкая девочка» – подумал я поднимаясь со стула. Сильный толчок дубинкой в бок прервал эту мысль.
Выйдя во двор, мы спустились по ступеням и подошли к большому чёрному автомобилю, ожидавшему нас у ворот. Шопен-Гауэр, открыл заднюю дверь и коротко бросил мне.
– Залезай и сиди тихо.
Я подчинился. Шопен-Гауэр закрыл дверь и повернул задвижку. Я оказался в полной темноте. Вскоре до моего слуха донеслось лёгкое гудение мотора, звукоизоляция у этой камеры на колёсах была изумительная. Собственно, это тихое жужжание мотора было единственным, что я слышал на протяжении примерно минут пятнадцати пока мы ехали. Когда “броневик”, как я про себя окрестил автомобиль, остановился и Шопен-Гауэр открыв дверь скомандовал коротко: «вылезай», я понял, что означает слово “Попал”.
Мы находились во дворе тюрьмы. Решётки на окнах здания и колючая проволока на высоком, в два человеческих роста заборе, неумолимо склоняла имидж возвышавшегося перед нами в ночи пятиэтажного здания в сторону именно этого заведения. Мы подошли к массивным стальным дверям, у которых стоял и спал, привалившись спиной к стене постовой. Свет одинокой лампы, укреплённой над дверью позволил мне рассмотреть его по лучше.
Это был молодой, довольно высокий, худощавый парень с простоватым лицом. На вид ему можно было дать не больше двадцати лет. Одет он был в такую же серую форму как мой провожатый. Даже спал постовой по-детски смешно шевеля губами. Меня несколько привело в замешательство то обстоятельство что рядом с постовым стояла прислонённая к стене винтовка, самая что ни на есть настоящая государствообразующая трёхлинейка. После смачной оплеухи, которую ему отвесил мой провожатый, постовой встрепенулся и коротко отдал ему честь. Причём сделал он это с такой поспешностью что у меня сложилось чёткое ощущение, что потребуй в данную минуту Шопен-Гауэр у него отдать жизнь, тот сделал бы и это без особых колебаний. После, он окинул меня быстрым ритуальным взглядом и отворил перед нами тяжёлую железную дверь с зарешёченным окошечком.
Оказавшись внутри мы прошли по длинному коридору и остановились напротив другой железной двери. Шопен-Гауэр открыл дверь в камеру и указал кивком головы на ожидающую меня чёрную бездну камеры рассечённую вливавшимся через маленькое окно под потолком лунным голубоватым светом. Доносящийся из недр камеры храп ясно свидетельствовал о том, что камера обитаема. Между тем мой организм требовал всё настойчивее свою долю отдыха. Возможно всему виной было пережитые мною волнение, но желание спать сделалось просто нестерпимым.
– Твоё место слева. – сказал Шопен-Гауэр – Ложись, завтра с тобой разберёмся.
Хочешь верь читатель хочешь нет, но в тот миг я готов был искренне и с благодарностью его обнять. Но инстинкт, инсталлированный в подсознание мне, гражданину моего отечества, удержал меня. Я знал, что такие изъявления чувств между мужчинами трактуются в подобных заведениях, мягко говоря не всегда одобрительно. После он закрыл дверь.