Время меж тем приближалось к полудню и в камере становилось час от часу всё душнее. Толи в связи с этим, толи ещё почему, но вскоре я вновь ощутил безбрежную приятную томливость. И я вдруг испытал непреодолимое желание прилечь.
– Да-да, Алексей, конечно прилягте, я постараюсь вам не мешать – сказал Сиваш-Обраткин, когда я спросил у него не покажется ли ему невежливостью, если я сейчас не на долго прилягу.
Я лёг на спину, и устремил свой взгляд в засиженный мухами, плохо побеленный потолок. Мысли потекли медленно, словно большая ленивая река. Которая всё уже успела и теперь текла в одной ей известные пределы умирать. Мой мозг видимо оценив обстановку, дал всем органам моего организма приказ расслабится и приготовиться к длительному отдыху, подобно тому как офицер, тщательно выбрав место для бивуака, даёт своему отряду приказ разбить лагерь. Пожалуй, единственным обстоятельством, рождавшим лёгкую рябь на гладких водах моей души, оставался предстоящий допрос. Во всём же остальном моё положение было не из худших. Да и с допросом, если вдуматься, не всё так страшно. Во всяком случае моё будущее прояснится. И если отбросить перспективу предстоящего допроса, – размышлял я – В сущности, чего я боюсь? Того, что этот, как его, Шопен-Гауэр, получит меня в своё распоряжение и меня ожидает очень насыщенная в плане телесных ощущений программа? ну что со мной произошло такого уж страшного? Ну пара ударов несколько неловких движений и грубых слов. Ну и что? В конце концов он не официант, а я не посетитель дорогого ресторана. И потом, допрос наверняка будет проводится в кабинете, а такие кабинеты, я слышал, оборудованы в последнее время видеокамерами. Нет не годится. В конце концов агронома Вавилова следователь забил графином до смерти тоже в кабинете, при этом в уголовно-процессуальном кодексе, которым он должен был по идее руководствоваться проводя допрос, на сколько мне известно, тоже ни слово не было про пытки. Кстати если мне не изменяет память, то пытки были запрещены даже уставами SS и гестапо. Но уж конечно, наверняка допрос будет проводиться с соблюдением протокола. В любом случае допрос – это официальная процедура, которая протекает, ну ладно, должна протекать, по правилам, а та чушь, которая была сооружена при мне на коленке, просто смехотворна…»
Правда мне следовало бы кроме нелепости обвинений, предъявленных мне, обратить внимание на ту почти шутливую лёгкость, с какой Шопен-Гауэр, в присутствии представителя власти, разрешил себе накропать на своей бумажке “вехи моего боевого пути”. Но от чего-то я в тот миг не подумал об этом? Моему сознанию удалось каким-то образом совладать с обуревавшим меня страхом. Я наслаждался покоем и тишиной.
«…И потом, – думал я, вытянувшись в полный рост и безнадёжно пытаясь отыскать симметрию в заведомом хаосе витиеватых кракелюров, покрывавших потолок – на сложившуюся ситуацию ведь можно смотреть под разными углами. Машину я спрятал надёжно, она была в безопасности, если конечно, не задаваться специально целью её отыскать. Еда, которой нас кормили, конечно, могла бы быть и получше, но всё-таки она есть, сосед по камере не уголовник, а хороший, умный, интеллигентный человек, о таком соседе и на свободе можно только мечтать и мечтать. Да таких соседей, если судьба и даёт, то лишь в больничной палате, вагоне поезда и тюремной камере!»
Да, скажешь, возможно ты, читатель, но как ни крути, ты находишься в камере. Какой бы она ни была, но это камера. Самое смешное, что совсем недавно я и сам бы так сказал. Случись кому-нибудь разложить передо мной выше приведённый мною прейскурант. Но сейчас я думал иначе.
«Ну и что, что моим обиталищем на какое-то время стала эта камера? – Думал я – Помнится, совсем недавно передо мною вообще маячила перспектива стать бомжем и спать на скамеечке в парке. Да, я вынужден смотреть на небо сквозь зарешёченное окно. Но если убрать лирику за скобки и отбросить с ситуации покрывало драматизма, что особенного в таком положении? Разве мало людей в моём родном городе живут за стальными дверьми в квартирах с зарешёченными окнами? Да, если присмотреться по лучше, то у меня, пожалуй, по отношению к ним ещё найдутся и преимущества. Например, за свою камеру я не должен ничего платить. Между тем как квартплата, если не у большинства моих сограждан, то у многих, в общем то, уже не так далека по размерам от их зарплаты. Да, к воротам тюрьмы, в которой находится моя камера, приставлен охранник, Хм… с винтовкой. Ну и что? А много ли найдётся в Москве домов и дворов каждый метр которых не просматривался бы камерами видеонаблюдения? Да и пресловутые старушки сидящие день на пролёт у подъездов и видящие всё кроме того кто умудрился под их неусыпными очами и не утёртыми носами по среди дня слить из бака автомобиля бензин, никуда не делись. И потом, разве одним из первых, чем позволяет себе обзавестись любой из моих сограждан, добившийся ощутимого материального успеха, это не личный охранник? На винтовке я конечно в данном примере не настаиваю, но всё же. Да, в этой самой камере мне предстоит провести неизвестно сколько времени. Но разве молодая семья, взявшая в ипотеку квартиру на лет эдак тридцать или сорок тем самым не приковывает себя к одному месту на пожизненный срок? Причём срок отягощённый тем фактом, что им о их сроке всякий раз напоминают, случись им не на долго отвлечься и ощутить себя свободными людьми. Нет, что ни говори, а в моём положении, если подойти к нему с фантазией, и впрямь обнаруживались не разведанные пласты, аппетитно улыбающиеся возможными выгодами.»