– Совсем, – тяжело вздохнул бывший сенатор, взял с полки томик поэзии. – Вам ли не знать, дорогой Виктор Михайлович? Вы лучше меня всё знаете и понимаете. Раньше я как-то не думал, а теперь уверен.
Амвросий открыл было рот, чтобы сказать ещё что-то, но передумал. Слова уже не имели того веса и значения, как ещё несколько дней назад. Что бы там ни нашли Заливич и Хандаров, настоящим Адом было понимать, куда всё идёт, и не иметь возможность хоть что-то сделать. Амвросий махнул рукой Виктору и ушёл, прижимая к груди томик лирической поэзии.
Виктор молча проводил его взглядом, вздохнул и продолжил поиски. В тревожных голосах книг он уловил тот, что предназначался именно ему. Вскоре он подошёл к стойке, за которой маялся Борис Ильич, с толстым томом в тёмной тканевой обложке без названия. Сейчас эта книга подходила ему больше, чем любая другая.
Завернув покупку в платок и спрятав за пазухой, чтобы ни морось, ни первый липкий снег не могли ей навредить, Виктор вышел из книжного магазина. Свернул налево и прошёл через арку в тёмный двор. Там пахло нечистотами, от звука его шагов вбок шарахнулась тёмная тень. Шаги гулко отдавались от высоких стен, выпуклые слепые глаза гипсовых атлантов у парадных дверей следили за чужаком. Виктор вышел из двора через другую арку.
На этой улице было оживлённо, гудел трамвай, катились по мостовой конки. На углу постовой лениво покрикивал на расшалившихся мальчишек, норовивших пробежать перед самой лошадью почтовой кареты. Лошадь шла так медленно, что не могла бы затоптать и безногого инвалида, гнусаво просящего милостыню у ворот крошечной церквушки.
Улица была полна жизнью, ещё старой, настоящей. Без митингов и жёлтого цвета, в котором все казали мертвецами. Здесь уже стояли фонари, но зажигали их редко – хватало света от оставшихся ещё газовых. За них платил театр на противоположной стороне. Его директор считал, что электричество убивает всю атмосферу. Ему твердили про опасность, но он пока держался. Виктор повернул налево и свернул на узкую улочку, прошёл до следующего поворота на тихую улицу, полную магазинчиков и кофеен.
Двери булочной были распахнуты, выплёскивая на грязную влажную мостовую тёплый свет. От запаха сдобы и корицы начинало сосать под ложечкой. Виктор вошёл в булочную и всей грудью вдохнул тёплый аромат, изгоняя из костей холод, а из головы – липкие, тёмные мысли. За прилавком стояла хрупкая девушка с огромными, немного испуганными глазами. На Виктора она смотрела со смесью надежды и грусти.
– Я уже собралась, все дела закончила. Нужно уходить, сейчас, – девушка стиснула край фартука и опустила взгляд. Казалось, она вот-вот расплачется. – Иначе мы просто не успеем. Нужно уходить.
– Я останусь. Не могу уйти, не могу его так бросить, – Виктор покачал головой. Он бросил взгляд на прилавок, полный свежих пышек и булочек, караваев и калачей, выбрал три улитки с корицей и орехами. – Останусь.
– Так ведь всё равно придётся! – с отчаяньем, искренним, ломким, как тонкий лёд, воскликнула девушка. Она положила выбранные булки в бумажный пакет, завернула и протянула Виктору. Её пальцы – тонкие и ледяные, как обмороженные веточки – дрожали. – Всё равно придётся, но страшно и больно.
– Не сейчас, – Виктор грустно улыбнулся девушке. – Прости. Уходи без меня.
Из булочной он вышел под хмурое, затянутое тяжёлыми тучами небо. Где-то на западе собиралась гроза, воздух стал густым, как кисель, на фонарях и рогах трамваев забегали крошечные голубые искры. Виктор спрятал пакет в карман пальто и направился к узкому проходу между бакалейной лавкой и кондитерской. Он шёл по лабиринту арок, улиц и дворов, петляя и путая следы. Чёрная тень, мелькнувшая в первом дворе-колодце, вскоре отстала. Зато прицепилась другая – крупнее и настырнее.
Отделавшись и от неё, Виктор вышел на крошечную площадь, посреди которой стоял давно уже не работавший фонтан. Вокруг – кто на земле, кто на ящиках и положенных на козлы досках – расположились люди. Стихийный блошиный рынок существовал здесь с давних пор. Менялись люди, товары, покупатели, но место оставалось неизменным. Виктор прошёлся по рядам, разглядывая старинные украшения, картины и иконы, книги в потрёпанных переплётах и посуду. Что-то осталось от родственников, что-то было наследством обедневшей семьи, что-то, конечно, ворованное. Виктор подошёл к сидевшему в стороне у стены мужчине в порванном и грязном тулупе.
– Как дела, Митрошка? – Виктор кинул в шапку нищего юродивого пару монет.
– Да как скажешь, Витя. Какие уж тут дела? Всё, помирать скоро! Светопреставление будет! – Митрошка мелко засмеялся и потянулся к иконке на груди. – Ты смотри, батюшка, они ж иконами торгуют! Душу свою продают за три медяка! Тебе души не нужны? Оптом! Задёшево отдают!
– Не нужны, каждый сам свою душу хранит, – улыбнулся Виктор. – А что потом будет, Митрошка?
– А потом хуже будет, Витя. Ох, хуже. Лучше сейчас помереть, чем ту кровь и злобу видеть, – юродивый начал раскачиваться из стороны в сторону. – А потом ещё крови больше. Всё сгорит. Заново родится, сильное, новое. И тоже сгорит. Всё сгорит, Витя, батюшка, всё!
– И нет спасения, Митрошка, нет будущего? – Виктор присел на корточки, совершенно не стесняясь грязи и вони от тела юродивого.
– Всё в руках людей. Всё в их сердцах. Будут люди с сердцем, будет будущее. Небо будет. Продадут себя за копейку – и ничего не будет, кроме огня! – Митрошка заскулил, потом всё-таки вытащил иконку и затянул гнусавым голосом церковный псалом, безбожно перевирая слова.
– Небо, говоришь, – Виктор поднялся, огляделся по сторонам и направился к выходу с блошиного рынка. Больше ему здесь делать было нечего.