Напившись чая, они пошли в кино. Шли медленно, останавливаясь у подсвеченных витрин и памятников, статуй и стел. Лике нравилось абсолютно всё и она могла рассказать что-то интересное практически обо всём. Даже о паре мрачных дворов, огороженных домами со всех сторон. Константин слушал её рассказы, и ему становилось тепло на душе. Лика была живой, настоящей, такой яркой и непоседливой. И постоянно смеялась.
Они целовались, спрятавшись от постового за тумбой с афишами, и никак не могли остановиться, хотя начинали уже опаздывать. От нехватки воздуха кружилась голова, а мысли растворялись в тёплой неге абсолютного восторга. Такое бывает только в самом начале, когда окунаешься в новые чувства, как в прорубь – не думая, что ждёт в глубине. До кинотеатра они уже бежали, едва успели сдать одежду в гардероб.
Билетёрша – хмурая и строгая, как школьная учительница – с подозрением посмотрела на раскрасневшуюся парочку, но пропустила. Константин чувствовал, что улыбается искренне и широко – впервые за долгое время. Он сжимал руку Лики и думал, что не собирается отпускать её очень долго.
– Знаешь, а ведь этот кинотеатр совсем недавно перестроили, – сообщила Лика шёпотом, когда они пробирались к своему месту. Сеанс ещё не начался, свет горел, но места уже почти все были заняты. – Электричество здесь питается от трансформатора новой энергии. И репертуар сильно изменился.
Константин кивнул и сел на своё место. Лика уселась рядом, тут же схватив его под руку и положив голову на плечо. Захотелось, чтобы свет выключили как можно скорее. Константин огляделся по сторонам. Справа от него сидел молоденький мичман в новой форме. Слева – тонкая, едва ли не прозрачная экзальтированная дама с веером. Направо она демонстративно не смотрела, видимо, сочтя едва не опоздавшую парочку не стоящей своего внимания. Константин только хмыкнул и сильнее сжал руку Лики.
Фильм оказался ужасно скучным. По крайней мере, так показалось Константину. Его не отпускало ощущение наигранной фальши, как на плохой постановке бездарных актёров в дешёвом театре. Изображение было лучше, чем раньше, он никогда не видел такой чёткости и яркости. Но от этого начала болеть голова. Мигрень, изгнанная Виктором, вернулась и усилилась, сжав виски стальным обручем. Константин терпел долго, но к середине фильма боль стала просто невыносимой. Картинка на экране стала казаться слишком яркой, объёмной, придвинулась, обросла ореолом совершенно фантастических цветов. К горлу подступила тошнота. Изображение расслоилось на несколько собственных монохромных копий. Актёры слились в поцелуе. Константин почувствовал, что его руку сжимает рука Лики. Он успел забыть про девушку, захваченный дикими образами, лившимися с экрана.
– Прости, мне нехорошо, – едва смог выдавить он из себя.
– Что? – Лика повернула голову, её лицо в первый миг было сердитым, но потом на нём проступила тревога и даже страх. – Может мне?..
– Нет, – отрезал Константин. Он даже думать не хотел, как выглядит, но по реакции девушки понял, что паршиво.
На улицу он вышел, пошатываясь. От него шарахнулась богато одетая пожилая пара, явно приняв за пьяницу. Константин зашёл за угол кинотеатра, где его стошнило. Очень давно ему уже не было так плохо, даже после студенческих посиделок с непонятно откуда взятым самогоном и купленным на рынке у подозрительной торговки коньяком. Голова гудела медным колоколом, перед глазами мелькали цветные мушки.
Константин выпрямился, подставил лицо мелкому колючему снегу. Стало заметно легче. Постепенно ушли и головная боль, и тошнота, и цветные мушки. Медленно ворочались мысли о том, что перед Ликой непременно нужно будет извиниться, да и в кино пока лучше не ходить. Может, всё дело было в не отрегулированном новом оборудовании, может – в дрянном фильме, а может сказалось нервное напряжение.
Решив не дожидаться Лику, Константин побрёл по ночному городу в сторону дома. Объясниться он всё равно сейчас не смог бы, да и выглядел не лучшим образом. Стоило проводить её до дома, но защитник из него сейчас тоже был никакой. Константин уверял себя, что Лика справится сама и, если повезёт, хотя бы выслушает. Ему очень хотелось, чтобы выслушала, дала оправдаться. Если после этого не захочет его больше видеть, он поймёт.
Город казался до странного тихим, только издалека донёсся очередной холостой выстрел «Гордого» да где-то слышались крики постового. Трамваи в такое время уже не ходили, потому идти всю дорогу пришлось пешком. Сначала Константин подумал, что это займёт непростительно много времени, но холодный воздух быстро прочистил ему голову и придал сил.
В квартиру он зашёл со своим ключом, чтобы не будить Марфу. В прихожей было темно, в коридоре тоже не было ни лучика света. Константин был уверен, что Виктор если и не дождётся его, то хотя бы засидится за новой книгой далеко за полночь. В гостиной и столовой его не было. Немного поколебавшись, Константин осторожно приоткрыл дверь в спальню Виктора. Она тоже была пустой, кровать застелена, на столике – новая книга в мрачной обложке.
Осознание того, что Виктора так поздно нет дома, пришло не сразу. Константин гнал его, придумывая самые разные варианты, но потом оно обрушилось лавиной, придавило колючим, липким, густым страхом, ощущением провала, чего-то катастрофически неправильного и невозможного. Словно случилось что-то непоправимое, после чего мир уже не станет прежним, не станет нормальным. Константин привалился спиной к косяку двери, пытаясь унять бешеный стук сердца.
Виктор вернулся через час, зашёл тихо, повесил в прихожей своё серое пальто. Константин долил в кофе ещё один глоток коньяка – хорошего, настоящего, не той бурды, что тайком покупал на рынке у женщины в чёрном платке в юности. Виктор запрещал ему, говорил, что это доведёт до беды, и давал денег на хороший. Он всегда приглядывал и заботился, хотя они были примерно одного возраста. Просто Виктор мог себе это позволить. Константина это сначала злило – он сам хотел делиться, давать, поддерживать. И потому согласился жить у него, когда Виктор сказал, что не сможет один в такой большой квартире. А потом это превратилось в привычку, часть жизни. Константин даже не думал, что Виктор может уйти по своим делам так поздно, что у него тоже могут быть свидания. И вот теперь сидел на кухне и пил крепкий кофе с коньяком, прислушиваясь к шагам в коридоре, таким родным и знакомым, что без них этот мир просто не мог бы существовать.
– Виктор! – Константин не выдержал, вскочил и бросился в коридор. Страх внутри – ледяной и колючий – немного растаял, но не исчез до конца, только спрятался где-то в глубине. – Я вернулся, а тебя нет!
– Ты говорил, что тебя не будет до утра, – мягко возразил Виктор, выбираясь из слишком порывистых и крепких объятий. Он не привык к подобным проявлениям чувств.
– Знаю. И то, что ты вполне можешь уходить, куда и когда хочешь – тоже, – Константин отошёл в сторону, давая Виктору возможность избавиться от уличной обуви и одежды и пройти в квартиру. – Но я испугался. Вернулся домой, а тебя нет. Сам не знаю, чего так испугался. Стало так холодно.
– Ты просто устал, – Виктор улыбнулся, как всегда немного грустно и понимающе, и прошёл в гостиную. – Кофе с коньяком на ночь?
– Я волновался, – упрямо поджал губы Константин. Умом он понимал, что повёл себя глупо, но голова всё ещё болела, хотя и не так сильно, как в кинотеатре, а комок страха ещё ворочался внутри.
– Почему ушёл от Лики? – Виктор не спрашивал, с кем именно был Константин, как и всегда, он просто знал.
– Мы были в кинотеатре, новом, знаешь, на Купеческой? Его переделали, установили новые генераторы, – нехотя ответил Константин, он вернулся в гостиную и залпом допил кофе.
– Слышал, – осторожно ответил Виктор, странно и пристально глядя на Константина.
– Фильм был скучным, и у меня ужасно разболелась голова. Думаю, они там ещё не всё отрегулировали, – с деланным безразличием отмахнулся Константин.
– Ты извинишься перед Ликой? – Виктор подошёл со спины и положил пальцы на виски Константина. От лёгкого массажа стало заметно легче. Пульсирующая боль прошла, сменившись покалыванием, которое даже можно было назвать приятным.
– Конечно, – легко согласился Константин. Если Виктор говорил, что стоит, значит, действительно нужно будет извиниться.
Константин с облегчением выдохнул и прикрыл глаза, позволяя Виктору лечить его мигрень. Теперь всё было правильно и на своих местах, и от этого делалось легче. Но страх – ледяной, настырный – никак не желал исчезать. Он шептал, что однажды в этой квартире станет пусто, и изменить это будет уже никак нельзя. Константин отмахнулся от голоса в голове и постарался не вспоминать о том, что счёл слабостью и последствием переутомления и головной боли, а потом и вовсе списал на погоду.