– Уважаемый, сюда нельзя. Прорыв канализации, – равнодушно заявил мужчина, оглядывая Константина цепким взглядом.
– Канализации, значит, – Константин принюхался, ничем особым не пахло. Да и улица за повозками выглядела пустой. – Хорошо, пойду в обход.
– Лучше через Девицкую, – посоветовал стоявший рядом полицейский, махнув рукой.
Константин решил прислушаться к совету. Лезть и выяснять, что произошло на самом деле, совершенно не хотелось. То, что улицу перекрыли не из-за канализации, было слишком очевидным, нормальное объяснение придумать либо не успели, либо не посчитали нужным. Кроме того, на Девицкой находилась его любимая кондитерская, и Константин собирался туда зайти перед работой.
Улица выглядела совсем не так, как позавчера. Два магазина – бакалейный и посудный – стояли закрытыми, на дверях болтались невразумительные картонки. Кондитерская, в которую Константин собирался зайти, встретила его заколоченными ставнями и содранной вывеской. Ни картонки, ни хоть какой-то бумажки на двери не было.
Гулять по городу совершенно расхотелось. До начала рабочего дня времени было достаточно, но остаток пути Константин решил проделать на трамвае. Остановка как раз была недалеко, и нужный номер подъехал всего-то через пять минут.
– Мы едем через Патриаршую, – предупредил кондуктор, отрывая билетик от катушки. – В объезд. К зданию Сената сейчас никого не пускают, там патрули. И полиция, и эти своих согнали. Все соседние улицы перекрыты. Так что мы в объезд, по седьмому маршруту до набережной идём.
– Меня устраивает, – кивнул Константин. Это удлиняло маршрут и весьма ощутимо, но так ему самому не придётся плутать в обход. Запас времени оказался не лишним. Константин отрешённо подумал, сколько рабочих сегодня нарвётся на штраф за опоздание, и понадеялся, что бригадиры не будут лютовать. С нынешними настроениями это могло плохо кончиться.
Заняв место у окна ближе к концу трамвая, Константин достал газету, которую прихватил из дома. Сейчас его настроение уже было достаточно паршивым, чтобы прочитать новости. Первые статьи не добавили ничего нового к вечерним новостям. Дальше шла хвалебная заметка о «Гордом», вскользь упомянули несколько ночных облав и спешный отъезд в родовое имение двоих бывших сенаторов. Дом ещё одного разгромила разбушевавшаяся толпа, для усмирения которой прислали конную гвардию. К тому времени, как те прибыли, сенатор и все его домочадцы были зверски убиты. Дальше шла какая-то мутная фотография якобы того самого разгромленного дома.
Константин перевернулся страницу. Новости шли одна другой страшнее. Исторический корпус центральной библиотеки тоже разгромили, часть фонда пострадала, но из-за влажности и дождя попытки поджога провалились. Толпу разогнали, вокруг корпуса поставили оцепление. Работники пытаются спасти документы и книги. Константин подумал, что это он Виктору точно рассказывать не будет. Для него это станет личной трагедией.
Дальше шла короткая, но ёмкая заметка о попытке штурма штаба секретной полиции. Решившиеся на это безумство люди были хорошо подготовлены и вооружены. Они шли с явным намерением убить всех, кто окажет сопротивление, и выпустить арестантов, которых ещё не отправили в пересыльные тюрьмы и на каторгу. Юрий Камницкий, глава городского отделения секретной полиции, явно подозревал возможность такого развития событий, потому хорошо подготовился. Нападавшим был дан достойный отпор, задуманное осуществить не удалось, не обошлось без жертв. Никаких подробностей в заметке не было, но Константин почему-то вздохнул с облегчением. Потом одёрнул себя – эта акция была откровенным плевком в существующий строй, ярчайшим актом неповиновения, символом одуревшей безнаказанности, что плодилась в умах тех, кто махал сейчас разноцветными флагами и шагал в строю на шествиях. Это была та черта – пусть и одна из многих – переступать которую было никак нельзя.
В середине газеты шла большая статья о выборах в Сенат. Фотографии – нечёткие, но ярко отпечатанные – кандидатов. Сперва шла хвалебная заметка об их доброжелательности и готовности разговаривать с прессой, проведённых встречах и обсуждениях. Потом – лозунги и обещания. Кандидаты уверяли, что устроят массовую амнистию всех «невинно осуждённых и искупивших перед народом», построят новые заводы и дадут новые рабочие места, старые же перестроят, дадут больше мощности, обеспечат людей доступной продукцией. Повторялось всё то, что говорили на собраниях, и чему так легко было верить. В небольших душных комнатах, залитых жёлтым светом, все эти слова дарили надежду, вдохновляли, заставляли стремиться в будущее. Напечатанные на газетных листах, они сквозили банальщиной, казались лживыми и пустыми.