В таких вещах Виктор никогда не ошибался. Не представляю, как он узнавал, как чувствовал. Если он говорил, что будут гости, они приходили. Марфу это сначала пугало, но она быстро привыкла. Марфа вообще ко многому привыкала. И, в первую очередь, к тому, что Виктор никогда не ошибался. Особенно под конец.
Виктор накинул тёплое пальто и вышел на улицу. Ледяной ветер тут же бросил ему в лицо горсть слипшихся жёлтых листьев. Мимо прогрохотала по мостовой повозка, гружённая дровами. Виктор бросил взгляд на окна квартиры, поднял воротник и зашагал вниз по улице. Он прошёл два квартала, перешёл через узкий мост над одним из каналов. Здесь дома были беднее, по обшарпанным стенам бежали трещины, под ноги всё время попадался мусор.
Мимо прошли пятеро рабочих, они о чём-то разговаривали, склонив друг к другу головы и дымя папиросами. На чужака они посмотрели с подозрением, но один из них – тощий, с желтушным лицом – тихо сказал, что видел его здесь раньше. Виктор приветственно кивнул рабочему, от чего тот нахмурился, но кивнул в ответ.
Через полквартала его остановили полицейские. Двое срывали листовки со столба, один тормозил горожан и проверял документы. Чуть в стороне Виктор увидел неприметного человека из секретной полиции и пару жандармов. На срываемых листовках, как он успел заметить, были призывы к всеобщей электрификации и использованию новой энергии без каких-либо ограничений. Ничего политического на первый взгляд.
– Просим прощения! – козырнул полицейский, возвращая документы. – Со всем почтением и хорошего дня, Виктор Михайлович. Только не ходили бы вы тут. Опасно. Митинги.
– Благодарю, Сергей, учту, – улыбнулся Виктор.
Полицейский робко ответил на улыбку – то ли польщёно, что его знают по имени, то ли удивлённо – откуда знают-то? Остальные закончили срывать листовки и запихивать их в большой мешок. Кивнув им, Виктор пошёл дальше.
Слева в небольшом дворике парень в телогрейке и потёртых брюках что-то громко вещал с груды ящиков. За его спиной на воткнутых в щели палках был растянут обвисший транспарант. Слушали его только трое мужиков, да две бабы с детьми. Виктор опять уловил слова про прогресс, развитие и энергию.
Ветер гнал по небу свинцовые тучи, слишком набухшие и неповоротливые. Редкие капли срывались вниз и летели к земле, чтобы разбиться в пыль. Но полноценного дождя всё не было. Виктор подошёл к одному из многоквартирных домов – с облезлой краской на стенах и голыми рябинами у дверей.
– Гроза будет, милок, ох, чуют мои старые кости, – прошамкала старуха, сидевшая перевёрнутом ведре рядом со входом. – Светопреставление, не иначе. Давно так не ныли.
– Может, и гроза, – кивнул Виктор.
Он спустился по скользкой лесенке в подвал. Ветер набросал на ступени мусор, тот скрипел под ногами и цеплялся к каблукам. Стену кто-то испоганил надписями, но в полумраке их было не разобрать. Виктор спускался всё дальше, впереди горел неяркий свет керосиновой лампы. Дверь внизу была открыта только наполовину.
В небольшой круглой комнатке сидело с полторы дюжины человек – кто на стульях, кто на каким-то чудом затащенных сюда креслах. На небольших столиках, расставленных безо всякой системы, стояли чайники, чашки и вазочки с сушками и конфетами. Между ними везде расставлены были тонкие свечи – на блюдцах, в подсвечниках, просто на кусочках жести.
После тёмного коридора в комнатке показалось слишком светло. Когда Виктор вошёл, все взгляды обратились к нему. Молодые и старые, мужчины и женщины – все собравшиеся были разными, но у каждого – как и у самого Виктора, он это знал – радужка сейчас отливала жидким серебром. Заметить это можно было только в таких местах и при таком свете – особенном. Скоро никто уже и не сможет различить этот отблеск, потому что не останется ни мест, ни свечей. Ни глаз.
Виктор взял чашку, налил себе чай и сел на свободный стул. Мужчины и женщины, встревоженные его появлением, вернулись к прерванной задумчивости. Они не разговаривали, почти не смотрели друг на друга. Только в углу двое – мужчина лет сорока и юная девушка в голубом платье – держались за руки и не отрывали друг от друга взглядов. Они будто замерли в немой пьесе, играя влюблённых.