По радио крутили бодрую музыку, но она никак не могла разогнать ощущение подавленности, то и дело возникавшее на лицах. Впрочем, хватало и улыбок, и горящих глаз. Люди останавливались посреди дорожек и у фонтанов и переговаривались, делились мыслями и новостями порой с незнакомцами, просто не в силах удержать всё в себе. Но были и те, кто сторонился общения, прятал взгляд и опускал голову, когда радио выдавало начало очередной песни. Именно они привлекали внимание Виктора.
Свежий батон в руках быстро кончался на радость собравшимся у ног голубям. Люди шли мимо – кто-то срезал через парк, кто-то гулял, кто-то не мог усидеть дома и искал собеседника. Город бурлил, разбухал от слухов. Выборы шли с самого утра, шли тяжело и неоднозначно. Новости, всё более противоречивые, вытекали из здания Сената на улицы, докатывались до самой набережной и стекали в залив.
Во всём этом бурлении так легко было не заметить сгорбившегося человека в сером пальто, его обвислое лицо казалось постаревшим раньше срока и было бледным, почти зелёным. Всегда печальные глаза теперь смотрели со смесью обречённости и страха, почти животного ужаса. Двигался человек какими-то рывками, точно заставлял себя или его что-то не пускало. Неимоверный груз забот совсем пригнул его к земле. Руки человек прятал в карманах, каждый раз, когда он вытирал пот с лысеющего темени, становилось заметно, как сильно они дрожат. Остановившись рядом со скамейкой, на которой сидел Виктор, он постоял немного, решаясь, а потом опустился рядом.
– Добрый день, Прокопий Леонтьевич, – улыбнулся Виктор, отряхивая руки. Он повернулся к собеседнику, тот ответил тусклым взглядом и мелким кивком.
– Да какой же он добрый, Виктор Михайлович? Какой же… – Прокопий тяжело вздохнул и поморщился. – Вы же видели, что творится? Видели же? И так везде. Безумие, это какое-то безумие.
– Вижу, на работе у вас не ладится, – покачал головой Виктор. – А как Аксинья, как дети?
– Аксинью я к матери отправил, пусть пока за городом посидит. И детей туда же. Скандалила, конечно, мол, совсем дома не бываю. А что делать? – Прокопий развёл руками и вздрогнул, точно от удара. Потом заговорил быстро, торопливо, глотая слова, точно боялся, что решимости не хватит. – Вы же видели, что они удумали? Они же амнистию хотят устроить. Да только нельзя! Нельзя, говорю вам, Виктор Михайлович! В моём блоке, значит, сущее безумие творится, точно черти из Пекла полезли. Вот вам крест, Виктор Михайлович, чистое безумие! Нельзя его в город выпускать, никак нельзя!
– Что же у вас случилось? – Виктор положил ладонь на трясущуюся руку Прокопия.
– Генераторы новые поставили, теперь весь свет электрический, от них идёт. И раньше было как-то нормальное ещё. А теперь желтушное всё, – Прокопий говорил тихо, приглушённо, через силу. – Раньше воры да убийцы, бандиты обычные были, преступники по камерам сидели. Понятно, что нелюди все как один. Сам знаю, читал, за что их посажали-то. Но люди ж вроде. А теперь, как генератор этот подключили, так я по ночам не людей вижу, а зверей всяких, чертей да нечисть. Не люди стали, вся суть вылезла. Сил моих больше нет!