– Так уходите, увольняйтесь и уходите, Прокопий Леонтьевич, – Виктор сжал руку собеседника, словно пытался влить в него немного сил и уверенности.
– Да как же это, Виктор Михайлович? Как же я уйду? А кто, кроме меня, за этим зверьём присмотрит? – Прокопий поднял голову, с минуту молчал, а потом махнул рукой. Из его голоса мигом исчезла слезливость, зато проступила тупая покорность и бесцветная обречённость. – Не могу я уйти уже, Виктор Михайлович. Не могу. Въелось в меня это уже так, что не отмоешь. И свет этот. Не смогу я жить, зная, что там. Держит так крепко, что не сбежать. Понимаете? За людей только страшно. За обычных людей, которые вон по улицам ходят, в парках гуляют да голубей кормят. Вот за них страшно. Если только эти вырвутся, всё – конец!
Прокопий замолчал, безнадёжно глядя прямо перед собой. По дорожке мимо скамейки прошла молодая женщина с коляской, украшенной широкой зелёной лентой. За руку она держала девочку лет трёх в розовом платье с оборками. Девочка оглянулась на Прокопия и Виктора, улыбнулась, махнула рукой. Она казалась счастливой и беззаботной, хотя на лице матери застыла смутно осознаваемая тревога и спешила женщина так, что дочь едва успевала переставлять ноги в новеньких лакированных туфельках.
– Вот этих жалко, – тихо сказал Прокопий, дёрнув подбородком в сторону удаляющейся женщины. – Простых людей. Они ж ничего не понимают, не видят. И вот тех тоже.
Прокопий кивнул в сторону группы студентов, сгрудившихся вокруг одного с газетой в руках. У молодых людей горели глаза, они передавали из рук в руки листы, что-то обсуждали вполголоса.
– Они же не понимают, что их ждёт, – Прокопий отвернулся и уставился себе под ноги. – Ничего не понимают.
– И что же их ждёт? – участливо спросил Виктор.
– Ад, Виктор Михайлович, всех их ждёт, – тихо сказал Прокопий. – Нас всех ждёт только Ад.
– Прокопий Леонтьевич, миленький, вы только держитесь, – Виктор положил руку на плечо Прокопия. – Прошу вас, только держитесь и не отпирайте двери. Это может кого-то спасти. Уверен, кого-то обязательно спасёт.
Прокопий кивнул, снова тяжело вздохнул и нехотя поднялся. Покачал головой и побрёл обратно, точно шёл на казнь. Виктор проводил его взглядом, понимая, что видит, возможно, в последний раз. И что выдержки Прокопию может не хватить. Выждав пару минут, он тоже поднялся и пошёл по аллее мимо громко обсуждающих статьи студентов и женщины с коляской, присевшей на лавочке под деревом. Девочка, смеясь и раскинув руки, бегала вокруг неё.
Свернув на узкую боковую дорожку, Виктор вышел к небольшому прудику с перекинутым через него мостом. На гладкой поверхности воды покачивались листья. Вокруг не было ни души, даже ветер сюда не залетал.
– Юрий Дмитриевич, как жаль, что я больше вас не увижу, – Виктор грустно улыбнулся, вспомнив главу отделения секретной полиции. Они совсем недавно говорили с ним у пруда, и это был невесёлый разговор. – И что ничем уже не смогу вам помочь. Я могу только помнить.
– Память ничего не значит! – рассмеялась девушка в жёлтом берете. Она тоже шла мимо пруда, но услышав Виктора, остановилась. На рукаве её курточки была повязка ярко-жёлтого, едкого цвета. Юбка едва прикрывала колени, а высокие сапоги были по-армейски грубыми и совсем не подходили её точёной фигуре. – Люди легко забывают. Так что обещать кого-то помнить не имеет смысла.
– Память – это та правда, которую нельзя переписать. Переписать можно книги, статьи, историю, но не память, – спокойно ответил Виктор, его совершенно не смутило то, что кто-то услышал его. – Память – это бессмертие.
– Бессмертие – оно в машинах и камне. В заводах, в будущем, – снисходительно усмехнулась девушка. На Виктора она смотрела почти с жалостью. – А правду нельзя переписать, на то она и правда.
– Как скажете, – кивнул Виктор, заканчивая спор. Девушка не могла услышать его сейчас и не могла понять. Возможно, однажды она осознает, что от тех, кто был ей дорог, не осталось ни камня, ни металла, ни правды. Но вряд ли она вспомнит этот разговор. Ему это и не было нужно.
Виктор ещё раз кивнул, прощаясь, и пошёл к одной из центральных аллей. Воздух становился всё более густым и душным, надвигалась гроза, но пока мало кто замечал это. Кто-то морщился от внезапной головной боли, кто-то ускорял шаг, инстинктивно поднимая голову к небу. Но большинство было слишком занято новостями и статьями в газетах, предвкушением обещанного будущего и обещанными мечтами.