Под большим, толщиной в несколько обхватов старым тополем, где всегда стоял холодильный ящик на тележке, переговаривались двое жандармов. Анны, полной и улыбчивой продавщицы мороженого, нигде не было видно. Вместо предвкушения привычного лакомства внутри разрасталось предчувствие беды. Случилось что-то плохое, Виктору не нужно было подходить и спрашивать, чтобы знать это наверняка.
И потому он прошёл мимо к выходу из парка. На музыкальной площадке рядом с центральными воротами собрался очередной митинг. Худощавый, бедно одетый скрипач сидел под деревом, с безнадёжной усталостью глядя на галдящую толпу. Его игра сегодня никому не была нужна.
Город бурлил, как котёл с закипающей водой. Виктор шёл по улицам, не выбирая направления. То и дело ему попадались демонстрации и спонтанные сборища, кто-то громко зачитывал одни и те же статьи. Жандармы и конная полиция пытались разогнать самые крупные митинги, но получалось у них плохо. Иногда они и сами останавливались, чтобы послушать про новый мир, который так рьяно обещали улыбчивые люди в дорогих костюмах с жёлтыми звериными глазами. Мало кто мог разглядеть этот вечно голодный взгляд.
Тоненькая девушка-гимназистка остановилась было на самом краю толпы вокруг одного такого, но, увидев обращенные на неё глаза, ойкнула, прижала портфель к груди и убежала, не оглядываясь. Хмурый дворник зло поглядывал на очередного оратора и поминутно крестился. Из-за чего у желтоглазого нервически подёргивалась щека. Беременная женщина отвернулась, прикрывая живот руками от пронзительного взгляда. Купец, проезжая мимо в модном автомобиле, только сплюнул на тротуар и прибавил скорость.
Но люди стояли и слушали, улыбаясь друг другу, как дети, которым обещали дать сладкое. Виктор шёл мимо закрытых и заколоченных витрин, запертых дверей и выбитых окон. Он старался обходить митинги и не поднимать глаз, когда чувствовал на себе тяжёлый и голодный взгляд. Город бурлил, готовый пожрать собственных детей.
– Откройте глаза, люди! Посмотрите по сторонам! Посмотрите на себя! Мир катится к закату! Скоро! Скоро он кончится, и поглотит вас Геенна Огненная! Позаботьтесь о спасении! – юродивый в лохмотьях блажил, забравшись на пустую бочку. К нему уже тянулись руки, чтобы стащить вниз. – Что вы слушаете! Думаете, вам просто так всё дадут? Очнитесь! Свет кончается! Кончается!
– Свет только начинается! Ты глянь, сколько фонарей-то! – чей-то злой смех оборвал юродивого. Несколько рук вцепились в его лохмотья и потянули вниз.
– Неправедный свет! Неправедный! – голосил юродивый, когда его стаскивали.
Что с ним стало, Виктор уже не видел. Вскоре лохмотья пропали среди зло улыбающихся людей. Ни один не смотрел на нищего хотя бы с сочувствием. Людям не нравилось, когда у них отбирали обещанные сладости или говорили, что за них придётся вымыть полы во всём доме. Кто-то засмеялся, остальные подхватили, но в этом смехе не было ни капли веселья, и походил он на собачий лай.
В квартале от места, где расправились с юродивым, стояла церковь. Виктор подошёл к резным воротам, но те оказались заперты, на них висел тяжёлый замок. В окнах нельзя было заметить ни малейшего колебания света свечей. Здание казалось пустым и заброшенным.
– Именно сейчас? – Виктор коснулся ворот, провёл рукой по резным фигурам ангелов. Он часто приходил в эту церковь и сидел, наслаждаясь тишиной или тихим пением и разглядывая фрески на стенах.
Оставив позади запертые ворота, Виктор спустился к воде. Сырой ветер хоть немного разгонял духоту и очищал застоявшийся воздух. Но сейчас даже он пах гнилью и водорослями. Вода шла рябью от каждого холостого залпа «Гордого». Слабые волны бились о мрамор притихшим и испуганным зверем. Вся природа замерла в предвестии бури.
На воде почти не было видно лодок, только одна – прогулочная – покачивалась на волнах. На набережной, обычно забитой гуляющими в любое время, было почти пусто. Сюда не приходили даже ораторы с жёлтыми нашивками и их верная паства. При взгляде на свинцовую, почти неподвижную воду, становилось не по себе. Виктор медленно шёл вдоль берега, наблюдая за редкими чайками, взлетающими, ныряющими и снова ложащимися на крыло. Птицы тревожно вскрикивали и старались не садиться на воду.
Чуть впереди у самой ограды Виктор заметил одинокую фигуру в чёрном одеянии священника. Тот стоял, неотрывно глядя на тяжёлое и неподвижное море, точно мог видеть в нём больше, чем любой другой человек. Виктор подошёл к священнику и остановился, положив руки на перила. Несколько минут они оба молчали, вслушиваясь в крики чаек и вглядываясь в тяжёлые тучи, затягивающие небо.
За спинами раздались шаги, Виктор не стал оборачиваться, как и стоявший рядом с ним священник. Топот ботинок, какие носили почти все рабочие в городе, легко было узнать.
– Эй, святоша! – крикнул один из рабочих. Говорил он громко, явно стараясь привлечь внимание не только того, к кому обращался, но и своих товарищей. – Бог нам не нужен больше! Ты посмотри! У нас есть машины, электричество и прогресс! Вот это – настоящие чудеса. Получше прежних будут! А впереди их сколько!
Ответом ему был смех, такой же громкий и показной. Шаги продолжали грохотать по набережной, отдаляясь и затихая.
– Почему ты не ушёл? – Виктор повернул голову к священнику. Они были давно знакомы. Михаил служил настоятелем в небольшом монастыре неподалёку. Он был ещё совсем молод, но даже пожилые монахи слушались его беспрекословно.
– Монахи ушли. Серафим отправился на север, в лесной скит. Павел подался на восток, в другой монастырь. Остальные тоже разошлись кто куда, – устало вздохнул Михаил. В его глазах читалась усталость, плечи опустились под грузом забот. В чёрных волосах пробилась первая седина. – А я не могу бросить намоленное место. Не могу оставить людей, что приходят за благословением.
Несколько минут Михаил молчал. Ему легко было разговаривать с Виктором, легко было делиться заботами и переживаниями, а их в последнее время накопилось слишком много. Монахи уходили по одному, прощались тихо, опускали глаза. Он отпускал, благословляя на дорогу. Михаилу хотелось верить, что каждый из них найдёт покой и пристанище, и он молился за них всех каждый день.
– Пока в часовню при монастыре приходят люди, пока они приходят за советом или похлёбкой, я не могу уйти. Я выбрал служение и я не могу от него отречься. Знаю, что в других местах тоже есть страждущие, знаю, что молиться можно и в лесном скиту. Но я нужен здесь, Виктор. Даже если это будет стоить мне жизни, я останусь. На всё воля Божья.
Виктор кивнул, он не стал отговаривать, понимая, что это бесполезно. В такое время – изменчивое и зыбкое, историческое – каждый делал свой выбор сам. Ни осуждать, ни пытаться переубедить не имело смысла.
– А ты что же, остаёшься? – Михаил смотрел на него с затаённой надеждой, словно это могло что-то изменить. Возможно, подумалось Виктору, для него и могло. – Много осталось вас?
– Не все ушли, кто-то ещё остался. Но есть и те, кто приходит на наши собрания, но уже отступился, – тяжело вздохнул Виктор. Он никого не винил, даже им был дарован выбор. Ему хотелось в это верить. – А я останусь до самого конца. Мне есть, ради кого остаться.
– Тогда ты меня понимаешь, – улыбнулся Михаил. Сейчас для него только это имело значение – понимание.
– Да, понимаю, – ответил ему грустной улыбкой Виктор.
Под чёрными тучами разгоралась алая полоска заката, опускающееся в свинцовые морские воды солнце окрашивало мир в цвета свежей крови. Ветер, наконец пробудившийся, задул с удвоенной силой. Он рвал тучи и гнал их по небу, залитому закатным огнём. Вскоре за горизонтом канонадой прозвучал первый раскат грома.
Двое мужчин стояли и смотрели на зарождающуюся грозу. Небо расчертила первая ветвистая молния, воздух сотрясся от нового раската грома. Ветер всё усиливался, ещё совсем недавно ровная поверхность воды пошла волнами, с каждым порывом становившимися всё более высокими и опасными. Прогулочная лодочка отчаянно плясала на воде, не в силах вернуться к берегу. Вскоре ледяные брызги достигли набережной. Упали первые крупные и тяжёлые капли. Зарождавшаяся весь день буря готова была обрушиться на город и смести его с лица земли, очистить улицы от грязи, стряхнуть обезумевших людей в море. Молнии сверкали всё чаще, гром звучал почти без перерыва, как артиллерийские залпы. И только две фигуры на набережной – двое мужчин, встречавших бурю – казались неподвижными.