Константин подумал позвонить на завод и сказаться больным, он и правда не очень хорошо себя чувствовал, хотя умудрился не простыть, но потом понял – всё равно его отсутствия никто не заметит, да и работать завод не будет. Сегодня проходили очередные дебаты и слушанья. Никакая гроза не могла этому помешать.
Весь город застыл в немом предчувствии, наверное, ждала вся страна, но здесь это чувствовалось особенно остро. На улицах то скапливались толпы людей, то пропадали даже беспризорники и нищие, и тогда повисала невыносимая, противоестественная тишина. Тучи то и дело озаряли жёлтые зарницы, почти такого же цвета как фонари, которые тоже пришлось зажечь – так темно было в городе. Константин, стоя у окна, думал, что эти зарницы – какое-то отражение этих самых фонарей, и что у него от этих вспышек и этого цвета болит голова.
Марфа уехала, спешила, как могла, и успела на поезд. Виктор сам оплатил ей дорогу, ещё дал денег на подарки сестре. Марфа даже не глянула сколько, а Константин заметил – такой суммы девушке хватило бы, чтобы год жить в деревне безбедно. А Марфа год в праздности всё равно бы не выдержала. Со странной тревогой Константин понял, что вряд ли увидит служанку снова. Виктор не просто отправил её развеяться, он дал ей денег на первое время, чтобы остаться. Значит, не верил, что всё утихнет.
Первые выстрелы прозвучали примерно через час после того, как утихла гроза. А ещё минут через десять прогремел первый взрыв – неторопливо, раскатисто и басовито. Выстрелы повторились. Они то приближались, то отдалялись, то распадались на разные направления. Взрывы тоже звучали уже в разных частях города.
Надевая пальто, Константин думал, что это какая-то глупость, что происходит что-то неправильное, и с этим скоро разберутся. Кто именно разберётся, додумать он уже не успел, торопливо спускаясь по ступеням. Сидеть в квартире и ждать непонятно чего не было никаких сил. Виктор шёл за ним, отставая на полшага. Они вместе вышли на улицу, над крышами ближе к центру поднимались столбы дыма.
Из дверей то и дело выходили люди, кто-то просто высовывался из окон, спрашивая, что происходит, кто-то бежал к дыму, надеясь узнать, что взорвалось. На лицах, серых и застывших в свете фонарей, читалась растерянность. Какая-то женщина в цветастом платке на голове подходила к людям и хватала их за руки с просьбой рассказать, что происходит. Она казалась сумасшедшей, но каждый из тех, кто отталкивал её, понимал – он сам на грани этого безумия. Именно потому женщина всех раздражала. Она выплёскивала наружу страх, сжимавший сердца вышедших на улицу людей.
Через какое-то время – никто точно не мог сказать, сколько прошло: десять минут, полчаса, час; казалось, они стояли и прислушивались к далёким выстрелам целую вечность – прибежал молодой парень с веснушчатым лицом, в потёртой телогрейке. Он продавал пирожки и пышки с лотка на соседней улице по утрам, а днём помогал в пекарне своему родственнику, привёзшему его из деревни. Парень тяжело дышал, его глаза – и без того навыкате – казалось, готовы были вылезти из орбит окончательно.
– Там это! Там «Гордый»! – запыхавшись, выдал он. Десятки жадных взглядов скрестились на пареньке из пекарни. Люди желали знать новости, даже самые страшные, потому что неизвестность пугала их сильнее.
– Что «Гордый»? Говори толком! – рявкнул дородный купец, живший на этаж выше Виктора с Константином. С ними он едва ли здоровался, считая Виктора прожигателем жизни, а Константина – простым бездельником.
– «Гордый» город обстреливает! По зданию правительства лупит! – выпалил парнишка, лицо его перекосило от страха и гордости за доставленное сообщение. Впервые с тех пор, как он приехал в город, ему очень захотелось обратно к мамке и её корове.
– Быть не может! Он же только протест хотел! – запричитала полная женщина, закутанная в шерстяную шаль.
– Да брешет! – протянул тощий писарь с пальцами, синими от въевшихся чернил. – Как пить дать, брешет!
– Да ты и так пьёшь, не просыхая, – взвизгнула его жена – мрачная и вечно дёрганная женщина с тяжёлым подбородком.
– Ша! – весомо бросил купец.
Из-за угла дома выбежал дворник Никифор, судя по тому, как тяжело он дышал, оббежать с новостями он успел уже не один двор. Свисток болтался у него на шее так сильно, что грозил оторваться. Никифор остановился рядом с купцом и упёрся руками в колени. Обычной метлы при нём не было, фартук сбился на бок. Купец со значением кивнул и протянул дворнику пятак.
– Армия мятеж подняла, в город идёт! – сразу оживился Никифор. Глаза его горели то ли от возбуждения, то ли от напряжения. Ему уже тяжело было так много бегать, но долг требовал известить жильцов. – Переворот грядёт, бают! Народец поднялся! Толпой к Сенату идёт. Никак власть выбирать собрался! Всё, началось!
– Да как же это? Батюшки, да как же это? Что творится-то? Как же покушаться можно? На святое! – запричитала женщина в шерстяной шали. Вторил ей надрывный плач сумасшедшей.
– Да закройте рты, глупые бабы! – рявкнул купец, гневным, тяжёлым взглядом окидывая жильцов. Никто не посмел возразить ему. – Разберёмся.
После этого весомого, раскатистого «разберёмся» он ушёл обратно в свои комнаты. Оставшиеся на улице люди растерянно переглядывались, не зная, что делать дальше. Никифор проворно спрятал пятак за щёку и побежал в следующий двор, пыхтя и отдуваясь.
– Нельзя так, – тихо сказал тощий студент, учивший детей купчихи Захарьиной. Жила она в доме напротив и сейчас гостила у сестры, оставив всё на студента и служанку Клаву, крупную, рябую девушку, испуганно прижимавшую к себе двух мальчиков лет десяти-одиннадцати. Оставить их одних она не посмела. – Нельзя так!
– А что ж делать? – покачал головой кучер и погладил морду своей лошади.
– Определённо, вскоре всё наладится. Быть не может, чтобы единовластие было свергнуто, – интеллигентного вида мужчина в очках в проволочной оправе со значением поправил сюртук. – В истории есть примеры, однако…
– Есть примеры, то-то и оно, – вздохнул седовласый профессор, живший прямо под квартирой Константина и Виктора.
– Так что будет? – спросила женщина в шали.
– Страшно, моя милочка, будет очень страшно. Уезжайте-ка вы подобру-поздорову. Если можете, уезжайте, – профессор покачал головой. Его плечи поникли, губы подрагивали.
– Да куда же? – женщина растерянно уставилась не профессора. Да и другие тоже. Людям необходимо было, чтобы кто-то им сказал, что делать.
– Подальше, – выдохнул профессор.
– Как от чумы бегут, – едва слышно произнёс Виктор. – Дальше, быстрее и дольше.
– Думаешь, поможет? – Константин ответил так же тихо, словно боялся, что их услышат, прислушаются.
Всё больше в толпе появлялось довольных лиц, кто-то начинал улыбаться, кто-то со злорадством смотрел на понурого профессора. Растерянность постепенно сменялась пониманием, что прошлого уже нет. Что все правила и законы уже не действуют. Что никто не остановит. Даже армия взбунтовалась. По одному, по двое люди начали расходиться. Кто-то возвращался в свои дома, кто-то, оглядываясь, растворялся в тенях домовых арок, кто-то уходил открыто, бросив презрительный взгляд на оставшихся. Несколько мужчин, встав кружком, решали, нужно ли идти на помощь – и кому – или стоит обороняться здесь. Правда, не могли решить, от кого. Сумасшедшая рыдала, стоя на коленях.
– Нет ничего страшнее безвременья, – прошептал Виктор, глядя на горящий фонарь. В его жёлтом шаре, как показалось Константину, бесились и прыгали черти, строя страшные, глумливые рожи. – Между «до» и «после», когда всё можно, когда не осталось законов ни людских, ни моральных.
– Я должен знать, что происходит, – глухо отозвался Константин.
Ему не хотелось уходить, он не хотел бросать Виктора. Но его тянуло туда, где полыхали пожары, где творилось будущее, где в муках рождалась история. Он отчаянно хотел быть её частью. Константин надеялся, что так он поймёт, что происходит. А если поймёт, будет не так страшно.
– Я должен быть там, понимаешь? Я должен увидеть всё сам, – Константин смотрел, как поднимаются столбы дыма, слышал взрывы и стрёкот выстрелов вдалеке. Идти туда тоже было страшно, но там что-то происходило, там он мог что-то изменить, что-то сделать. Не ждать в сжигающей нервы неизвестности. – Я не могу так. Чтобы понять, чтобы принять, я должен быть там.
Константин повернулся: Виктор стоял рядом, совсем близко, сжимая рукав его пальто. Он ничего не говорил, только смотрел – как всегда, грустно, с пониманием и прощением. И от этого взгляда становилось тошно. Константин не хотел бросать, но понимал – не уйдёт сейчас, не сможет жить дальше. Виктор разжал пальцы, опустил руку и кивнул.