– Нас всех ждёт счастье и процветание, это совершенно неизбежно! – продолжать вещать оратор, всё больше распаляясь. – Но есть те, немногие, несчастные люди, которые не видят этого, цепляются за старое, хотят вернуть, как было – тяжёлый труд, голод, нищету, войну. Они не верят, не понимают новую энергию. Мы должны их переубедить или остановить, пока они не разрушили тот прекрасный мир, который ждёт всех нас. Берите, друзья мои, берите!
Толпа рассыпалась, по краям площади возникли откуда-то телеги, с них начали что-то раздавать. Прохор подхватил Константина под локоть и потащил за собой к одной из телег. И только там они поняли, что помощники оратора выдавали людям оружие – кому что попадалось. Были и пистолеты, и топоры, даже сабли. Прохору достался пистолет – вполне неплохой, хотя и потёртый – его он отдал Константину, а себе взял топор, так ему, как он сказал, было привычнее.
– Для дела, вестимо, – серьёзно сказал Прохор, сжимая топорище.
Константин не стал спорить, всё происходящее казалось ему абсурдной фантасмагорией, коллективным безумием. Людское море накатывало, потом отходило обратно, вытягивалось сигарой с оратором во главе. Он опять что-то кричал про будущее, про то, что они должны защищать его любой ценой.
– Куда идём-то? – спросил рябой кучер, прижимая к груди винтовку. Он слабо представлял, как ей пользоваться, но держал трепетно, точно самую большую драгоценность.
– К зданию правительства! Они там наше будущее похерить хотят! – рявкнул молодой, крупный парень с закатанными до локтей рукавами суконной рубахи.
Константин проверил пистолет – в магазине были все патроны, курок взводился легко, даже как-то приятно, рукоять удобно лежала в руке. Потом убрал его в карман. Вокруг люди возбуждённо кричали, рассматривали своё оружие, примеривались. Какая-то женщина успела порезать руку саблей, но едва ли это заметила. Константин никак не мог понять, что происходит, и как он оказался втянут во всё это. В голове мелькнуло «зачем ты ушёл?», но гомон толпы заглушал все мысли, даже сердце начинало биться в такт с общим ритмом.
Идти вперёд в общей массе было легко. В голове стало пусто, и в этой пустоте отбивался ритм – правой, левой. И снова по кругу. Правой, левой. Кто-то затянул песню – слов было не разобрать в гуле – кто-то подхватил. Константин шёл вперёд, не имея возможности даже толком оглядеться. По мелькавшим домам он понимал, что идут они к зданию правительства. Толпа становилась всё больше, подпитываемая людскими ручейками с других улиц и из дворов. Песни быстро сменились криками и лозунгами. Константин тоже что-то кричал – просто не мог не кричать – но сам не понимал, что.
Казалось, они идут уже целую вечность. Мир сжался до спин и плеч тех, кто был рядом. Мысли – до ритмичного «правой, левой» и лозунгов, звучавших снова и снова. Ни о чём другом думать просто не получалось – гул голосов выбивал из головы всё остальное. Константин едва мог вспомнить себя, не понимал, зачем вообще пошёл к центру города. В его голове звучали лозунги и крики, а он не знал даже, чьи это крики. Из репродукторов громыхала музыка – какой-то незнакомый марш. И под него так легко шагалось «правой, левой».
Над толпой колыхались флаги, в духоте едва получалось вдохнуть воздух, пропитанный запахом пота, крови и гуталина. В голове пронеслась мысль: «откуда кровь?», но её забили упрямый ритм шагов и бесконечный марш. Фонари горели по всему городу, хотя был день. Тяжёлые тучи ворочались, цепляясь за шпили, то и дело по ним проскальзывали огненные змеи молний, но гром Константин не слышал – крики заглушали всё остальное.
В свете фонарей лица людей казались восковыми масками и звериными мордами. Перекошенные рты, выпученные глаза делали их похожими на монстров из страшных сказок или чертей, как их обычно малюют на стенах деревенских церквей. Кто-то толкнул Константина в спину, от резкой боли он словно очнулся, леденея от страха коснулся собственного лица. На ощупь оно совсем не походило на звериную морду, но кожа была холодной. Никто вокруг не заметил его странного движения и растерянного взгляда. Все шли вперёд, глядя прямо перед собой. Константину тоже оставалось только идти, стараясь не попадать в шаг, чтобы снова не поддаться общему ритму.
Далеко впереди на цоколе фонарного столба стоял один из ораторов. Он что-то кричал и размахивал левой рукой, правой он крепко держался, чтобы не упасть в бушующее человеческое море. Константин взглянул на него только мельком и быстро отвернулся. Человеческие черты на лице оратора расплылись, глаза – огненно-жёлтые и со змеиными зрачками – казались огромными и выпученными, рот растягивался, как резина. Физиономия могла показаться отталкивающей, но у Константина она вызывала настоящий ужас.