– Поймут, оглянутся, раскаются! Выть будут, да поздно! Поздно! Крови много будет! Очень много. Купаться в ней да искупать будут, – юродивый раскачивался из стороны в сторону. – Жёлтые зенки не дадут остановиться. Жёлтые зенки за всеми смотрят. Откуда свет-то их, а? Не божеский свет-то. Ты знаешь! Ты ведь знаешь всё! Ангелок-то наш родненький всё тебе рассказал, да? Чего молчишь? Может, денюжку дашь юродивому на краюшку хлебушка?
– Держи, – Константин протянул юродивому горсть монет, которую выгреб из кармана. Не глядя и не считая. У него было столько вопросов, но привычка к рациональности, к разумности не давала довериться суждениями сумасшедшего. А он как будто знал больше, чем все остальные.
Юродивый остался позади, он смеялся и гнусавил какую-то песенку, слов разобрать не получалось, к тому же он ужасно фальшивил. И всё-таки разговор заставил Константина встряхнуться, вывел из ступора. Мозг заработал, вытраивая план действий. Сейчас главное было отыскать Лику, почему-то это казалось правильным и очень нужным. Словно это могло всё исправить.
Завернув за очередной разгромленный магазин, Константин сжал кулаки. Он боялся, что дом Лики объят пожаром, как и многие другие, что рядом собралась толпа, вытаскивающая жильцов для расправы. Такое он тоже видел. И даже узнавал лица людей – и тех, кого вытаскивали, и тех, кто вытаскивал – кого-то просто видел раньше в трамваях или парках, на выставках и в музеях, с кем-то работал или общался. Но дом Лики не пострадал. Он стоял угрюмой серой громадиной, точно утёс посреди штормового моря.
Константин быстро поднялся на нужный этаж, забарабанил в дверь. Потом понял, что так только испугает девушку и начал звать её по имени. Звал долго – минут десять – но дверь, наконец, открылась. Лика выглядела больной. Лицо её посерело, под глазами залегли чернильные тени. Белые до синевы губы подрагивали.
– Всё кончено. Всё должно было быть не так, – прошептала девушка, делая два шага назад вглубь квартиры. – Мы ошиблись, мы все ошиблись. Зачем? Зачем мы пустили их к себе: в города, в голову? Зачем?
Лика закрыла лицо руками и разрыдалась отчаянно, безнадёжно, раскачиваясь из стороны в сторону. Константин и представить себе не мог, что она может быть такой. Всегда жизнерадостная, всегда полная сил и любви, сейчас она казалась сломанной, сгоревшей.
– Всё ещё наладится, Лика, – Константин шагнул вслед за девушкой, захлопнул дверь за спиной. – Вот увидишь, всё ещё наладится.
В голову лезли мысли, за которые ему потом было ужасно стыдно. Он словно снова шагал в толпе «правой, левой», и всё было можно, и ни за что потом не спросится. Вот и сейчас в квартире они были одни. И никто не придёт на крик – сейчас кричал весь город. Константин поднял руки, чтобы обнять Лику.
– Всё катится в Ад! Ты не видишь? Мы все уже в Аду! Ничего не будет! Ничего! – Лика опустила руки и уставилась в лицо Константина, впервые посмотрела на него в упор. В её глазах плескалось безумие – чистое, безпримесное, затягивающее как трясина. – Мы ошиблись! О, как же мы ошиблись! А я верила! Верила им!
– Лика, прошу тебя! – Константин поймал девушку за плечи, прижал к себе. Лика сопротивлялась, пыталась освободиться, но вскоре затихла. Её худая спина содрогалась от рыданий, она никак не могла успокоиться. – Тише, милая моя, тише. Сейчас мы соберём вещи и пойдём в безопасное место. Там тебе будет хорошо. Поверь мне, всё обязательно будет хорошо.
Усадив рыдающую Лику в кресло, Константин прошёлся по квартире, сгребая в потрёпанный саквояж, который нашёл на антресолях, то, что, как ему казалось, могло потребоваться девушке на несколько дней. Он оставил дверцы и ящики открытыми, бросил на кровать то, что посчитал ненужным. Сейчас было не до аккуратности. Что-то гнало Константина вперёд, точно он был уверен – если задержится, они оба погибнут. Эта мысль вспыхнула в мозгу и никак не желала потухать, распаляя и без того бьющийся в затылке страх.
Тащить Лику пришлось едва ли не силой. Девушка нехотя переставляла ноги, разве что уже не плакала, только тоненько всхлипывала и почти не вырывалась. Константин вёл её самым коротким путём, тем же самым, которым сам возвращался утром после проведённой с ней ночи. Трижды ему приходилось утаскивать девушку в подворотню или двор-колодец, лишь бы не встретиться с толпой одуревших от вседозволенности горожан.
У самого парка им предстояло пересечь трамвайные пути. Широкую улицу перекрывала кое-как сооружённая баррикада, в неё были воткнуты флаги – вперемежку старые и новые. Наверху среди наваленных стульев из ближайшей кофейни лежало чьё-то тело. Константин решил не проверять, жив ли этот человек. Прямо на путях лежал на боку трамвай с семёркой над разбитым лобовым стеклом. В салоне горели кресла, краска на боках трамвая слезала хлопьями.