– Не смотри туда, – Константин и сам не знал, почему Лике нельзя смотреть на остов горящего трамвая.
В груди налился болью острый комок, точно на путях лежал труп его знакомого, растерзанный и брошенный. В парке раздавались крики и выстрелы, Константин повёл Лику в обход. За два квартала до дома их остановили. Трое мужчин в матросских тельняшках и, видимо, их начальник, щуплый и в мятом картузе.
– А кто это вы такие будете? – щуплый подозрительно прищурился. Пялился он больше на Лику, чем на Константина. Девушка замерла, не шевелясь. На матросов она даже не смотрела.
– Инженер, работаю на заводе, – хмуро ответил Константин. Он поставил туго набитый саквояж на мостовую и достал удостоверение и пропуск. – Проектирую, сежу за испытаниями. Завод у нас недавно обновили. Всё оборудование на новой энергии работает.
Это сработало, как он и надеялся. Щуплый мужчина вернул удостоверение и пропуск, кивнул своим спутникам. Хоть и не все признавали инженеров рабочей специальностью, то, что он работал с электричеством, их удовлетворило.
– А девушка? – недобро оскалился один из матросов.
– Моя невеста. Работает в типографии. Тоже обновлённой и современной, – зло оскалился Константин, заводя Лику себе за спину. В свете фонарей лица матросов походили на звериные морды. С клыков капала слюна, маленькие глазки жадно блестели.
– Это хорошо. Печать, просвещение – это хорошо, – примирительно произнёс щуплый. Говорил он странно нараспев, кивая на каждом слоге. Константин прищурился и посмотрел на него. За обычным непримечательным лицом скрывалась жуткая вытянутая харя, белесая, покрытая струпьями. С огненно-жёлтыми глазами, смотрящими прямо на него. – Пойдёмте, мальчики. Видите же, здесь сознательный человек, современный и без предрассудков. Жениться идёт.
Матросы сально рассмеялись и пошли прочь за своим щуплым начальником в мятом картузе. Константин медленно выдохнул, подхватил саквояж и сжал руку Лики. До самого дома они дошли без происшествий. Во дворе никого не было, даже плачущей женщины. Константин поднялся на третий этаж и открыл дверь ключом. Саквояж он бросил в прихожей, Лика уже почти висела на нём и тонко всхлипывала.
– Виктор! – Константин почувствовал, как внутренности сжались от страха. Он попытался убедить себя, что квартира была заперта, что ему незачем было уходить, но страх всё равно ширился внутри, грозясь разорвать его на части. – Виктор!
– Не кричи, – Виктор стоял в дверях кухни с чашкой чая в руках. – Я только что заварил кофе. Проходи.
– Ты был прав, – опустошённо произнёс Константин, усаживая девушку на стул. Виктор протянул ему чашку с кофе и внимательно посмотрел на Лику. – То, что происходит в городе… Я должен понять, но оставить там её…
– Это ничего уже не изменит, – устало произнёс Виктор, наливая в чашку крепкий чай. Когда он коснулся плеча Лики, та вздрогнула и подняла голову, посмотрела на Виктора полностью осмысленным и немного удивлённым взглядом, точно не могла понять, как вообще здесь оказалась. – Если ты пойдёшь туда, это ничего не изменит. Остановить это уже невозможно.
– Знаю, Виктор, знаю, – Константин подумал, что на кухне очень жарко, но ему всё равно было холодно. – Я даже представить себе не мог, когда уходил… А теперь знаю. И хочу понять. Даже если это ничего не изменит.
– Это изменит тебя, – сочувственно произнёс Виктор.
В его взгляде были понимание и сожаление. Константин невольно подумал, что это должно было его разозлить. Иногда Виктор так на него смотрел – как будто понимал всё на свете, знал, чем кончится очередная авантюра Константина, и заранее сожалел о последствиях. В детстве это выводило его из себя. Но сейчас он ничего не чувствовал, кроме гулкой пустоты, которую просто необходимо было чем-то заполнить.
– Да, думаю, да. Но мне нужно знать, всё ещё нужно. Необходимо, – Константин вздохнул. То, что он увидел, стало для него слишком большим ударом. Ему пришлось искать причины, чтобы сбежать из этого кошмара. Вот только от кошмара было не уйти. Единственным способом сделать его не таким страшным было понимание.
– Знаю, – обречённо выдохнул Виктор. Пару минут он молчал, глядя на стол прямо перед собой. Лика за это время успела выпить почти полную чашку чая. На её щёки вернулся румянец, на Константина она смотрела скорее с любопытством, чем с прежним отчаяньем. – Не оставайся на улице затемно и держись подальше от здания правительства. От тех мест, где будет больше всего людей.
– Обещаю, – Константин сжал кулаки. Ему было тошно от самого себя, от своей потребности всегда и во всём разбираться до конца. Ему не спалось, если чертёж не сходился, а сейчас тот просто разваливался на куски. – Лучше не выходи из дома, слышишь, Виктор. Оставайся здесь.
– Знаю. Я там уже ничего не могу сделать. Не сейчас, – Виктор покачал головой. На Константина он не смотрел. – Время ещё не пришло. Я останусь дома и дождусь тебя.
– Постараюсь вернуться, как только во всём разберусь, – Константин коротко выдохнул, собираясь с мыслями. Этот кофе, эта кухня всегда будут ждать его здесь. Если здесь будет и Виктор – он знал это – в мире не будет ничего невозможного или слишком ужасного. – Скоро всё успокоится. Я уверен в этом. Скоро люди устанут.
Виктор отодвинул кружку и поднялся. Он обхватил себя руками за плечи, точно ему было холодно, и покачал головой. В этом жесте сквозила такая безнадёжность, что Константину стало страшно.
– Я дождусь тебя, – Виктор поднял голову и посмотрел Константину в глаза. Его взгляд, как и всегда, был почти невыносимым. Небесно-голубые и такие светлые глаза смотрел в самую душу. – Не ходи к центральной тюрьме. Боюсь, дежурный не сможет удержаться.
– О чём ты? – Константин едва смог выдохнуть этот вопрос. Взгляд Виктора всегда его завораживал. В такие мгновения ему казалось, что его сосед по квартире гораздо больше, чем просто человек.
– Не ходи туда, – упрямо повторил Виктор и отвёл взгляд. – И возвращайся до заката. Не оставайся в городе ночью. Сегодня нельзя.
– Хорошо, – Константин протянул руку, чтобы хлопнуть Виктора по плечу, поддержать, но потом понял, насколько неуместным будет этот жест. – Я вернусь очень скоро, обещаю.
Виктор закрыл за ним дверь, как делал до этого множество раз. Вот только Константин отправлялся не на завод и не на прогулку в парк. Город пылал и корчился в родовых муках. Он менялся, как меняется стальная болванка, которую плавят, заливают в форму и остужают. И Константину было необходимо знать, что именно рождается на улицах города, во что отливают его душу. Ему казалось, что он и сам к этому причастен. Золотые глаза ораторов, которых он слушал с таким воодушевлением все последние месяцы, смотрели на него из фонарей, звали и гнали в промозглую сырость улиц. К правде, которая изменит его навсегда.