Лика ушла из квартиры почти сразу. Не стала меня дожидаться. Её нашли только две недели спустя, когда город стал успокаиваться. Живой. Вот только рассудок Лики повредился. Она только плакала, кричала, никак не могла успокоиться и никого не узнавала. Мне сообщили через неделю, когда она была уже в клинике для душевнобольных. Тогда клиника была переполнена, но мне удалось выбить ей отдельную палату. Скольких трудов мне это тогда стоило! Там же я узнал, что Лика беременна. Она умерла позже, через год после того, как родила сына. Просто отказалась есть, заставить её не смогли, капельницы она вырывала. Так и не пришла в себя. Так ни разу больше и не назвала меня по имени. Я не знаю, что она увидела в городе, что с ней произошло. И думать не хочу. Лику это уже не вернёт. Где она провела эти две недели до того, как её нашли, я тоже не знаю. Она была грязной, голодной, но вроде бы целой. Так мне сказали. Я не знаю, чей это ребёнок. Может быть, мой, может быть, кого-то другого. Ведь где-то она провела эти две недели. А может – мне странно об этом думать, но и не думать я не могу – это ребёнок Виктора. Она ушла от него, из безопасной квартиры. И я не знаю, почему. Ребёнка я забрал себе. Это было несложно, в городе осталось много сирот. Им проще было отдать его мне, чем думать, куда пристроить. Миша был слабым, в детстве часто болел. Он знает, что приёмный. То, что он может быть моим сыном, я так и не решился ему сказать. А иногда Миша смотрит на меня грустным, всё понимающим взглядом, и мне становится не по себе. Я всё ещё вспоминаю Лику. Не случись всё это, мы, наверное, вскоре расстались бы, и я забыл бы её, как всех прочих. Помнил их только Виктор. Но такая Лика осталась со мной навсегда. И её сын с грустными глазами, который иногда смотрит на меня слишком серьёзно, слишком по-взрослому.
Над портом поднималось зарево. Полыхали доки и большая прогулочная яхта. С «Гордого» всё ещё велась стрельба по зданию правительства. Попадали редко, больше доставалось соседним кварталам. Константин шёл, не глядя по сторонам и не отзываясь на оклики. Он слышал крики и выстрелы, один раз даже попало в брусчатку у самых его ног. Константин вздрогнул, но шаг не замедлил. Ему казалось, что ни одна пуля сейчас не может его задеть. До тех пор, пока он не поймёт. Эта потребность – иррациональная и слепая – росла в нём по мере того, как он шёл к заводу, на котором работал. Привычный маршрут, каким он ходил каждое утро.
Константин не узнавал город – ни одного здания, ни одной лавки, даже парк казался другим. И где-то за этой чуждостью и инаковостью должен был скрываться ответ. Его не могло не быть. Привыкший к порядку и логике разум отказывался верить в абсолютное торжество хаоса. Должна была быть причина. И он обязан был её найти. И потому Константин шёл, не глядя по сторонам.