Прямой путь оказался перегорожен баррикадой и парой грузовиков. Константин свернул по улочке к набережной, чтобы обойти. Небо над головой, всё ещё расцвеченное огнями фейерверков, начало сереть. Близился тот самый рассвет нового дня, после которого всё должно было стать хорошо. Набережная была завалена мусором. Часть недавно уложенной брусчатки успели вытащить, ограды выломали и унесли. Прямо посреди прогулочной дорожки лежали окровавленные тела. Константин обошёл их, стараясь не вглядываться. Вроде бы, купец с домочадцами. На самом краю у спуска к воде лежал труп девочки-подростка в изодранной дорогой шубке.
Впереди в рассветной дымке виднелся небольшой монастырь. Константин вспомнил, что Виктор иногда ходил туда пообщаться с местным настоятелем. Это всегда казалось ему немного странным. Виктор никогда не отличался религиозностью, да и в церквях бывал редко, объясняя это тем, что в них почти не осталось Бога. Константин подошёл ближе, заметив какие-то продолговатые предметы, свисающие со стен монастыря. Молодой настоятель, двое монахов и трое блаженных, которых часто можно было увидеть здесь же на паперти, были повешены на толстых верёвках, тянущихся откуда-то с той стороны стены. Ворота монастыря были распахнуты, на пороге валялась простенькая икона, с которой сняли оклад. Судя по отпечатку сапога, на неё ещё и наступили.
Повинуясь странному импульсу, Константин поднял икону и прижал к груди. На повешенных он старался не смотреть. Зрелище было настолько безумным и диким, что он едва мог в это поверить. И настоятель, и монахи, и юродивые были совершенно безобидны. Да и влияния у них никакого не было. Кому они могли помешать? Монастырь был маленьким и бедным, брать в нём было практически нечего. И всё равно. Константин стоял в воротах монастыря, когда солнце бросило первые лучи сквозь разошедшиеся тучи и позолотило крест на колокольне. В его свете даже лица повешенных не казались такими страшными и раздутыми.
Вздрогнув, словно от удара, Константин отошёл от монастыря и направился к лестнице. Поднявшись от набережной, он зашагал по направлению к дому. Идти оставалось совсем недалеко, но солнце успело подняться. Фонари всё ещё светили, но их свет теперь казался тусклым и бесцветным. Константин спрятал икону под пальто, изрядно запачканное, но вроде бы целое. Почему-то ему показалось, что так будет правильнее. В голове было пусто, он мог думать только об одном – вернуться домой.
Когда Константин подошёл к дому, солнце уже взошло, нехотя высветив мусор и лужи во дворе. Серая дымка пятнала привычный пейзаж, в нескольких окнах горел свет, и можно было с уверенность утверждать – он горел там всю ночь. Другие казались пустыми и нежилыми. У самой двери Константина окликнули. Когда он остановился, к нему подошёл Иван Стриж, почтальон. Одет он был в куртку не по размеру, на рукаве которой болталась ярко-рыжая повязка. На поясе парня был намотан один из новых флагов.
– Константин Сергеевич! Надо же! Ну и видок у вас! – говорил Иван развязно, всем видом давая понять, что он теперь за новую жизнь и новую власть, а значит, авторитеты не признаёт. Получалось плохо и не слишком искренне. – Где ж вы были всю ночь?
– В городе, – устало ответил Константин. Ему безумно хотелось спать, он устал и вымотался до предела, сил не осталось, казалось, даже на то, чтобы подняться на свой этаж. Но сквозь свинцовую усталость при виде Ивана начало пробиваться острое, язвительное беспокойство. Словно он забыл о чём-то очень важном.
– Ничего себе! – присвистнул уважительно Иван и открыл свою извечную почтальонскую сумку. – Сейчас писем толком и нет, почтамт работает по-новому, а кто там знает, как это по-новому-то? Начальника прислали, странного такого. Всё бегает, через плечо заглядывает. И, зараза такая, вечно через левое!
– Это понятно, – обречённо выдохнул Константин.
– Тот-то и дело, что не понятно ничего. Вроде обещали прям светлое будущее уже сегодня. А пока ничего не понятно, и будущего-то никакого нет. Зато мусора-то сколько! Никофора-то куда ветром сдуло?
– Не видел его с прошлого утра, – с трудом припомнил столь давнее событие Константин. Казалось, прошла целая жизнь – долгая и трудная – с того мига, как Виктор сжимал его руку, не желая отпускать. Прав был. Константин понял, узнал правду, но лучше бы жил в неведении!
– А так вот о чём бишь я? – спохватился Иван, вытаскивая небольшую записку, сложенную вчетверо. – Писем сейчас мало, да и те разносить не хотят. Кому оно сейчас нужно? А вот вам я решил принести. Сегодня и занёс письмецо-то Виктору Михайловичу. Официальное на вид. Виктор Михайлович, да и вы всегда со мной хорошо обращались. Да и Пётр Савельевич тоже.
– Пётр – дальний родственник Виктора, остался сиротой, вот Виктор и взял его к себе, дал свою фамилию, – устало произнёс Константин, увидев вопросительный взгляд Ивана. Того давно интересовало, почему трое мужчин живут вместе, но спросить он не решался. Сейчас же уже было всё равно. – А мы с Виктором знакомы с детства. Когда он остался один и переехал сюда, предложил жить у него. Квартира большая, одному скучно. Вот и все тайны.
– Ох, благодарствуйте! Мне вот всегда интересно было, что и не женат ни один даже! – Иван не спешил отдавать записку, чувствуя, что сможет удовлетворить любопытство, если постарается.
– Пётр ещё молод для этого, у меня всё больше подруги всегда были. Не постоянные, – Константин с болью вспомнил Лику. Она должна была быть с Виктором, но что-то ему подсказывало, её в квартире нет. – А Виктор… никогда не спрашивал. Может быть, не нашёл ещё ту, единственную.
– Ох, ну и сложности у вас, – покачал головой Иван, отдавая записку. – Ладно, рад, что вы в порядке. Вот вам честное слово: рад!
Константин кивнул и пошёл к двери. Он уже не мог больше выносить трескотни Ивана, записка жгли руки, сердце, казалось, работало с перебоями. Почему-то казалось, что хорошие вести прийти просто не могли. Особенно в официальном письме, которое Иван отдал Виктору.
В городе за его спиной всё ещё горели здания и склады, всё ещё взлетали к посветлевшему небу уже почти невидимые фейерверки, шарили прожектора, всё ещё слышались выстрелы. А из громкоговорителей доносились марши и пропагандистские лозунги, говорили о великой победе, революции в стране, в умах и на производстве, о новой жизни и новом дне. Константин поднялся по лестнице и постучал в дверь. От страха перехватывало горло, он едва уговаривал себя дышать. Первые мгновения, когда никто не отозвался, показались ему вечностью.