Я до сих пор пытаюсь вспомнить, что он сказал мне тогда. Не мог же Виктор, такой невозможный, такой светлый и неземной Виктор сказать банальное: «ты поймёшь». За все эти годы я так и не понял его поступка. Тогда я видел его в последний раз. Потом уже осознал, что должен был остановить, удержать, хотя бы силой. Но в тот миг я не мог даже пошевелиться. Его взгляд словно превратил меня в соляной столб. Глаза, невероятные голубые глаза Виктора в тот миг, казалось, сияли серебром. Я выбежал вслед за ним секунду спустя. И всё, что я мог – смотреть, как его фигура растворяется в утреннем свете.
Несколько минут Константин не мог пошевелиться и справиться с отчаянно бьющимся сердцем. Потом сорвался с места, как был – босиком и без пальто. Всё казалось совершенно неважным, а внешний вид и даже холод – тем более. Он свернул на соседнюю улицу, увидел, как ему показалось, рюкзак Виктора, побежал быстрее, не чувствуя, как мостовая ранит ноги.
Из-за пожаров и дыма утро превратилось в поздний вечер, по почерневшему от копоти небу шарили прожектора, фонари светили жёлто и злобно. За стёклами копошились какие-то существа, лепились к краю, когда он пробегал мимо. Впереди посреди мостовой лежали двое: мужчина лет сорока и юная девушка в голубом платье. Окровавленные и раздавленные тяжёлыми колёсами, они всё ещё держались за руки и улыбались. В их глазах Константину почудилось остывшее, замершее серебро. Он не знал этих людей, но почему-то не мог не заметить, не задержать взгляд, хотя трупов на улицах хватало.
На баррикаде через улицу лежало тело старика. Из пальцев так и не выпала самокрутка. У скобяной лавки к стене привалился молодой парень, с по-детски пухлыми ещё щеками и пакетом сушек в руках, заколотый штыками. Женщина в сером платье сидела у фонтана, казалось, она просто спит. Если бы не свёрнутая под странным углом шея. И ещё одна – хрупкая девушка, тонкая, как тростинка – повешенная на фонарном столбе. Мужчина в тёплом вязаном свитере с высоким горлом с простреленным виском. Были и другие. Все эти люди отпечатывались, застывали в памяти, как в янтаре. Это было важно. Константин не знал их, но запоминал, точно именно они были тем наследием, которое оставлял ему Виктор. Мимо прошла парочка – нетрезвый матрос и прижавшаяся к нему, смертельно испуганная женщина с виноватым взглядом выразительных глаз, к её синему платью была приколота брошь в виде букетика сирени. От тех особенных мертвецов она стыдливо отводила глаза, по бледным щекам женщины текли слёзы.
Среди толпы Константин заметил серое пальто Виктора. И рюкзак. Догнать его было не так сложно – вокруг было много людей, они тормозили Виктора. Все эти мертвецы – незнакомые, но почему-то важные – вдруг перестали иметь значение. Константин перешёл на бег, расталкивая смеющихся и поющих гимны людей. Ему показалось, что знакомая фигура впереди остановилась. Виктор начал поворачивать голову – если это был Виктор, а Константин был в этом уверен – и в этот миг мир покачнулся, а потом рухнул в яркой вспышке и разрывающем голову грохоте. Дом, рядом с которым собралась празднующая толпа, содрогнулся и начал заваливаться на бок. В людей полетели кирпичи, а потом вся стена рухнула, погребя под собой всех, кто стоял рядом.
Взрывной волной Константина откинуло в сторону, приложило спиной о фонарный столб. Голова взорвалась болью, сменившейся обжигающей, горькой тьмой. Вынырнуть из неё было сложно, но он цеплялся за едва уловимые звуки, цвета и образы. Вылезал наверх, туда, где было больно, пахло пылью и кровью. Снова. Константин заставил себя поднять руку, провёл по лицу, стирая горячее и липкое, и только после этого смог разлепить глаза.
Вся улица была завалена битым кирпичом, кусками штукатурки, обломками перекрытий и мебелью. И под всем этим лежали тела погибших. Крики постепенно стихали, откуда-то появились солдаты. Мимо Константина проволокли упирающуюся девушку, которая что-то кричала. Её несколько раз ударили по лицу, и она затихла. Константин поднялся на ноги, цепляясь за фонарный столб. Произошедшее просто не укладывалось в голове. Он не мог, не хотел верить.
Первый шаг он сделал только на силе воли. Спина болела, рёбра, казалось, треснули все до одного. В голове стоял немолчный гул, сердце билось тяжело и болезненно. Второй шаг дался легче. Константин подошёл к краю завала, с трудом наклонился, попытался приподнять кусок перекрытия, убрать в сторону. Успел увидеть чью-то расплющенную руку прежде, чем его оттащили.
– Там никому ничем не поможешь, – прокричал кто-то ему в самое ухо. – Не первый взрыв в городе, дома рушатся. Там уже некого спасать. У вас кровь на голове, себя поберегите. Вы меня вообще слышите?
Константин попытался кивнуть, он слышал, но словно сквозь толщу воды. Возможно, контузия. Слова человека, всё ещё державшего его за плечи, доходили с трудом. Вот там, в самом центре обвала, и стоял Виктор, когда он видел его. И там ничего не шевелилось, не слышно было ни единого звука: ни крика, ни стона, ни мольбы о помощи.
Константин замер, пытаясь осмыслить весь ужас, всю окончательность того, что произошло. Мир рухнул вместе с этим домом, похоронил под обломками всё, ради чего стоило существовать. Константин чувствовал, как по щекам его текут слёзы, но не мог до конца осознать их необходимость. Понять. Принять то, что Виктора в этом мире больше нет.
А в забитое гарью небо всё ещё взлетали фейерверки. Люди смеялись и пели, празднуя своё окончательное поражение. Им не было дела до того, что в мире не стало человека по имени Виктор. Им ни до чего не было дела. Они праздновали победу в войне, которую никто не объявлял и которая никому не была нужна.